Лилиан Джексон Браун
Кот, который знал 14 историй

Кот, который... – 

OCR&Spellchecker nvi@nm.ru http://lib.aldebaran.ru
«Кот, который знал 14 историй: роман; рассказы / Лилиан Джексон Браун; пер. с англ.»: ТИД Амфора; СПб.; 2006
ISBN 5‑367‑00184‑Х

Аннотация 

То, что коты могут быть детективами, уже никого не удивляет, но то, что они ещё и хорошие рассказчики…

Лилиан Джексон Браун
Кот, который знал 14 историй

ФУТ‑ФЭТ КОНЦЕНТРИРУЕТСЯ

С самого раннего детства Фут‑Фэт знал, что люди принадлежат к низшей породе существ. Они не умеют видеть в темноте. Они пьют и едят какое‑то немыслимое варево. И у них всего‑навсего пять чувств. Супруги, в доме которых жил Фут‑Фэт, даже не могли передавать мысли на расстоянии, не прибегая при этом к словам.
Больше года назад, с момента своего появления в городском доме, Фут‑Фэт пытался ввести собственную систему связи, но его ученики не особенно продвинулись в этом нововведении. Правда, в обеденное время, когда Фут‑Фэт сидел в углу, концентрируясь, они вдруг говорили: «Пора кормить кота», – словно это были их собственные мысли.
Вообще их способность читать мысли Фут‑Фэта распространялась только на повседневные нужды.
Всё прочее фактически не доходило до них. Было похоже, что они так никогда и не продвинутся в этой области.
И всё же жизнь в городском доме представлялась ему достаточно удобной. Это была обычная размеренная жизнь, что для Фут‑Фэта и являлось основной целью. Он не любил никаких отклонений, как, например, запоздалая еда, громкий шум, чужие люди в доме или лакомый ливер среди недели. Он предпочитал есть ливер только по воскресеньям.
Фут‑Фэт жил в фешенебельной части города. Трёхэтажный кирпичный дом был обставлен мягкими креслами, устелен толстыми коврами и забит стильной мебелью, нежась на которой он посматривал на подозрительных визитеров. Он мог одним прыжком вскочить на шкаф или пронестись из кухни первого этажа в гостиную на втором, а потом – в спальню на третьем, при этом его бег по устланной ковром лестнице был схож с полётом, потому что Фут‑Фэт был настоящим сиамским котом. Его желтовато‑коричневая шубка была прекраснее, чем мех горностая. Его восемь коричневых пятнышек (раньше, до того, как он попал в больницу, их было девять) были гладкими, как бархат, а раскосые глаза полны таинственной тоски.
Люди, которые жили с Фут‑Фэтом в городском доме, назывались им очень просто: Первая и Второй. Та, что носила имя Первая, обеспечивала в доме все удобства и уют, удовлетворяя своё тщеславие щедрыми комплиментами и иногда украшая себя драгоценностями.
Тот, кто назывался Второй, напротив, любил игры и развлечения. Он очень мало говорил, но всё время звенел ключами на блестящей цепочке, размахивая ими туда‑сюда и развлекая Фут‑Фэта. По утрам в своей комнате он рассекал воздух галстуком, вписывая им немыслимые круги и вынуждая Фут‑Фэта подпрыгивать и хватать галстук жемчужными когтями.
Эти ежедневные шумные игры, отдых на мягких, как пух, подушках, прогулки по пожарной лестнице, двухразовое питание и составляли суть жизни Фут‑Фэта.
Но однажды в воскресенье он почувствовал неприятное отклонение от этой обычной домашней рутины. Воскресные газеты, как правило разбросанные по полу в библиотеке, чтобы он мог их рвать когтями на мелкие кусочки, на сей раз лежали аккуратно сложенными на столе. Весь дом заполонили цветы, которые Фут‑Фэту запрещалось жевать. Первая нервничала, а Второй был слишком занят и не играл. Вскоре явился незнакомец в белом халате и стал громко греметь посудой, а когда Фут‑Фэту захотелось вдохнуть аромат креветок и копченых устриц на кухне, служанка просто выгнала его.
Казалось, Фут‑Фэт всем мешает. В конце концов его отправили в проволочную клетку на пожарной лестнице, откуда он обычно наблюдал за воробьями в саду, и оставили там, пока он не ощутил пустоту в желудке. Тогда кот завыл, требуя, чтобы его пустили в дом.
Он нашёл Первую за туалетным столиком. Она возилась со своими волосами и не подозревала, что он зверски проголодался. Легко прыгнув на стол, кот уселся среди сверкающих флаконов, поджал хвост и устремил взгляд своих голубых глаз на её лоб. В этой позе он стал сосредоточиваться, он сосредоточивался и сосредоточивался… Общение с Первой всегда было делом нелегким. Её ум скакал, точно воробей, и не знал передышек. Фут‑Фэту пришлось до последнего напрячь каждый нерв, чтобы передать нужное сообщение.
Неожиданно Первая метнула взгляд в сторону кота. Ей пришла в голову хорошая мысль.
– Джон, – позвала она Второго, который чистил в это время зубы, – скажи, чтобы Милли накормила Фуффи. Я совсем забыла: ему пора обедать. Уже шестой час, а я не могу сделать прическу. Надень, пожалуйста, пиджак, скоро начнут собираться гости. И скажи ГоварДу – пусть зажжёт свечи. К тому же ты можешь поставить какие‑нибудь записи… Нет, подожди. Если Милли всё ещё занята закусками, не мог бы ты сам накормить Фуффи? Просто открой какие‑нибудь консервы.
Тут Фут‑Фэт уставился на Первую с предельным напряжением, которое сделало его мыслительные волны почти ощутимыми.
– Ой, Джон, я забыла, – вовремя исправилась она. – Сегодня же воскресенье, и кот ждёт свой ливер. Но прежде чем ты покормишь его, застегни мне молнию на платье и надень мой изумрудный браслет на Фуффи. Или нет, я надену изумруды на себя, а он обойдется аметистами… Джон! Ты понимаешь, что уже шестой час?! Тебе бы лучше надеть пиджак.
– А тебе лучше остыть, – сказал Второй. – Никто не приходит в назначенное время. Зачем ты устраиваешь эти вечеринки, Хелен, если они заставляют тебя так нервничать?
– О чём ты? Я вовсе не нервничаю. Кроме того, это была твоя идея пригласить сразу и твоих клиентов, и моих друзей. Ты сказал, что мы убьём целую ораву проклятых зайцев одним выстрелом… А теперь, пожалуйста, Джон, накорми Фуффи. Он уставился на меня, и у меня из‑за этого разболелась голова.
До прихода гостей Фут‑Фэт едва успел проглотить ливер, умыться и устроиться на камине в гостиной. Его раздражение немного уменьшилось в предвкушении того, как гости будут им восхищаться. Его имя означало «красивый» по‑сиамски, и кот прекрасно сознавал, что он красив. Он важно развалился между двумя серебряными подсвечниками времен короля Георга. Одна его передняя лапа была вытянута, другая поджата, взгляд отрешён, а хвост небрежно свисал с мраморного камина. Кот ждал комплиментов.
Это была грандиозная вечеринка, на которой Фут‑Фэт понял, что лишь немногие гости знают, как надо воздавать почести коту. Одни несли явную чушь своими фальшивыми голосами. Другие делали непонятные жесты в его сторону или, что ещё хуже, пытались взять на руки.
Однако нашёлся среди них и просвещенный человек, который приблизился к нему с подобающим уважением и сдержанностью. Фут‑Фэт зажмурил глаза в знак благодарности. Этот его поклонник, как личность выдающаяся, опирался на сияющую трость. Соблюдая дистанцию, он медленно протянул руку и выпрямил один палец. Фут‑Фэт вежливо пошевелил усами.
– Ты живая скульптура, – сказал этот господин.
– Его зовут Фут‑Фэт, – живо вставила Первая, протиснувшись к камину сквозь толпу гостей. – Он глава нашего дома.
– И отличной породы, – сказал мужчина с серебряной тростью, обращаясь к хозяйке в той изысканной манере, которая очаровала Фут‑Фэта.
– Да, наш кот мог бы иметь много медалей, если бы участвовал в конкурсах, но он абсолютно домашний. Да, почти не выходит из дома, за исключением своей клетки на пожарной лестнице.
– Замечательная идея! – воскликнул гость, – Мне хотелось бы иметь подобное сооружение для моей кошки. Она пушистая и черепахового цвета. Можно я посмотрю клетку?
– Конечно. Она за окном библиотеки.
– У вас удивительно красивый дом.
– Спасибо. Нас обвиняют в том, что мы оформили его в соответствии с расцветкой Фут‑Фэта, и это до некоторой степени верно. Вы заметили: у нас нет бьющихся вещей? Когда кот так летает, для него не должно быть преград.
– И правда. Еще я заметил, что вы собираете серебро, – сказал мужчина. – Есть довольно любопытные вещи.
– У вас хороший вкус. Ваша трость на редкость изящна.
– О, это всего лишь попытка извлечь небольшое удовольствие из печальной необходимости.
Господин прохромал пару шагов.
– Хотите посмотреть коллекцию серебра внизу, в столовой? – любезно спросила Первая, – Ранние образцы времен Рена.
Фут‑Фэт понял, что разговор больше не касается его превосходных качеств, спрыгнул с камина и выскочил из комнаты, раздражённо размахивая хвостом. Он нашёл оливу и закатил её за заслонку. Чьи‑то ноги чуть не наступили на него. В отчаянии он метнулся наверх, в комнату для гостей, где обнаружил гору мехов соболей и норки и лёг на них.
После этой вечеринки Фут‑Фэту потребовалось несколько дней отдыха, чтобы прийти в себя, поэтому неделя была сплошным погружением в сон. Но вот снова наступило воскресенье с неизменным ливером на завтрак, воскресными газетами, разбросанными по полу, и людьми, слоняющимися по дому в обычной скуке.
– Фуффи, не скатывай газеты, – сказала Первая. – Джон, типографская краска стирает его мех. Дай ему «Уолл‑Стрит Джорнал», он чище.
– Может, ему хочется в свою клетку, посидеть на солнышке.
– Ах да, ты напомнил мне кое о чём, дорогой. Кто был тот импозантный мужчина с серебряной тростью? Я не запомнила его имя.
– Не знаю, – ответил Второй. – Я думал, это ты его пригласила.
– Вероятно, он пришёл с кем‑то из гостей. В любом случае он заинтересовался нашей клеткой. У него дома пушистая кошка черепаховой расцветки. Я говорила тебе, что у Хендерсонов два бирманских котенка? Нас пригласили в следующее воскресенье на коктейль, вот и посмотрим на них.
Прошла ещё одна неделя, за это время Фут‑Фэт обнаружил новый наблюдательный пункт. Он открыл для себя, что может запрыгнуть на высокий антикварный шкафчик в холле возле библиотеки. Во всём остальном неделя была как неделя, и Фут‑Фэт остался ею, в общем‑то, доволен.
Первая и Второй собирались идти смотреть бирманских котят в воскресенье вечером, поэтому Фут‑Фэту обед подали рано, после чего он мирно заснул на софе в библиотеке.
Когда зазвонил телефон, разбудивший его, было уже темно, он был совсем один. Кот поднял голову и заурчал на аппарат, – звонки прекратились, и он снова заснул, положив голову на лапы.
Вскоре телефон зазвонил опять. Фут‑Фэт вскочил и стал шипеть на него, взметнув спину и поставив хвост вопросительным знаком. Затем, чтобы снять раздражение, он запрыгнул на стол и вцепился когтями в Вебстерский словарь, – он истратил немало сил, разжевывая кожаную закладку для книг. Потом ему захотелось пить, и он направился в сторону дамского туалета.
Электричество всюду было потушено, лунный свет не проникал в окна, и всё же он уверенно ступал по коврам в тёмных комнатах, обходя ножки столов и останавливаясь, чтобы исследовать микроскопические частички на полу в холле. Ничто не могло укрыться от внимания кота.
Фут‑Фэт уже лакал воду, восторженно размахивая кончиком хвоста, когда некий звук заставил его поднять голову и прислушаться. Его хвост замер. Воробьи на заднем дворе? Дождь на пожарной лестнице? И снова тишина.
Он насторожился. Происходило что‑то такое, что нельзя было считать обычным. Хвост кота распушился, как у белки, усы расправились, выискивая сигнал тревоги. Он бесшумно ступил в холл, вглядываясь в темноту.
Кто‑то был на пожарной лестнице. Что‑то скреблось в окно библиотеки.
Замерев, он увидел, как окно отворилось и тёмная фигура скользнула в комнату. Одним молниеносным прыжком Фут‑Фэт вскочил на высокий шкафчик.
Получив возможность сверху беспрепятственно наблюдать за происходящим, он почувствовал себя в безопасности. Но достаточно ли ему этого – чувствовать себя в безопасности? Его предки много веков назад были сторожевыми котами в восточных храмах. Они прятались в тени, жались к высоким стенам, готовые прыгнуть на любого чужака и разодрать ему лицо так, как теперь Фут‑Фэт кромсал воскресные газеты. Первобытный инстинкт на миг проснулся в нём, но тут же был подавлен тормозами цивилизации.
Кто‑то от окна осторожно направлялся в холл, и Фут‑Фэт узнал запах. Это был человек с серебряной тростью. На этот раз, однако, от его присутствия отдавало чем‑то зловещим. Слабый голубой свет лился из набалдашника трости, которую он вытянул вперёд, отыскивая дорогу к лестнице. Когда мужчина проходил мимо шкафчика, шерсть поднялась на спине Фут‑Фэта жёстким гребнем. Инстинкт говорил «Прыгни на него!» Однако неясный страх удержал кота от рискованного шага.
С кошачьим проворством мужчина продвигался вперед, не подозревая о двух сияющих алмазах, которые наблюдали за ним в темноте, и Фут‑Фэт скоро услышал шум в столовой. Кот почуял недоброе. Сидя в безопасности на шкафчике, он весь дрожал.
Мужчина вернулся в библиотеку, неся с собой тяжелый тюк. Оставив тюк у окна, он прокрался на третий этаж, и из спальни донёсся приглушенный шум. Фут‑Фэт судорожно облизнул свой нос.
Мужчина появился снова, следуя за дорожкой голубого света. Когда он приблизился к шкафчику, Фут‑Фэт пошевелил лапами, защищаясь от чего‑то невидимого. Он опять почувствовал сильное желание атаковать и в то же время непреодолимый ужас. «Поймай его!» – говорил коту голос предков. «Сиди на месте!» – предупреждал страх, пульсирующий в голове. «Поймай его!.. Сейчас сейчас. СЕЙЧАС!»
И Фут‑Фэт прыгнул на голову человека, вцепившись острыми, как лезвие, когтями в мягкую кожу.
Дикий крик, который издал взломщик, подействовал на Фут‑Фэта как электрошок. Он промчался через комнату вверх по лестнице, в спальню, и юркнул под кровать.
Кот долго дрожал, во рту у него пересохло, уши вывернулись наизнанку от ужаса. В том, что происходило, было что‑то странное и плохое, хотя значение этого ускользало от него. Стараясь справиться со своим смущением, кот съёжился в темноте. Кровь запеклась на его когтях. Он фыркнул от омерзения, но в конце концов принялся вылизывать их до чистоты.
Он делал это медленно и с отвращением, затем поджал лапы под теплое тело и стал ждать.
Он почувствовал приближение Первой и Второго прежде, чем хлопнула дверца такси. Ему следовало бы броситься им навстречу, но предыдущие события слишком напугали его. Он всё ещё дрожал. Фут‑Фэт услышал, как открывается дверь, как поднимаются по лестнице, вот щёлкнул выключатель в комнате, где он ждал в полнейшем замешательстве под кроватью.
Первая ахнула, потом пронзительно вскрикнула.
– Джон! Кто‑то был здесь! Нас ограбили! В голосе Второго сквозило недоверие:
– Почему ты так думаешь?
– Моя шкатулка с драгоценностями! Смотри! Она совершенно пуста!
Второй распахнул дверцы шкафа.
– Твои меха на месте, Хелен. А деньги? У тебя были дома какие‑нибудь деньги?
– Я никогда не оставляю здесь деньги. Но серебро! Что с серебром? Джон, спустись вниз и посмотри. Мне страшно… Нет! Подожди минутку! – Голос Первой стал громче, в нем был ужас – Где Фут‑Фэт?! Куда делся кот?!
– Не знаю, – с тревогой сказал Второй. – Я не видел его, когда мы пришли.
Они принялись обыскивать дом и всё время звали его, не зная со своими ограниченными возможностями, что Фут‑Фэт тут, рядом, под кроватью. Он же размышлял о том, что произошло, и время от времени вылизывал когти.
Наконец они догадались заглянуть под кровать и увидели два мерцающих глаза. Они осторожно вытащили кота. Первая схватила его, крепко прижала к себе и потерлась своим лицом, мокрыми соленым, о его мех, а Второй стоял рядом, поглаживая его тяжёлой рукой. Обласканный и успокоенный, Фут‑Фэт перестал дрожать. Он хотел замурлыкать, но шок заблокировал гортань.
Первая продолжала держать Фут‑Фэта на руках, и он вовсе не собирался покидать их, даже после того, как двое незнакомых мужчин вошли в дом. Они стали задавать вопросы и обследовать комнаты.
– Всё застраховано, – сказала Первая, – но серебро бесценно. Оно старинное и очень редкое. Есть какая‑нибудь надежда вернуть его, лейтенант? – Она нервно теребила уши Фут‑Фэта.
– Трудно сказать, – ответил детектив, – но вы можете нам помочь. Вы ничего необычного не замечали в последнее время? Какие‑нибудь странные телефонные звонки?
– Да, – сказала Первая. – Несколько раз кто‑то звонил, а когда я поднимала трубку, ответа не было.
– Это обычный приём. Они ждут, пока вы уйдёте из дома.
Первая пристально посмотрела в глаза Фут‑Фэту:
– Фуффи, сегодня вечером звонил телефон? – Она ласково потрепала кота по спине – Если бы Фут‑Фэт мог сказать нам, что случилось! Для него это было ужасным потрясением. Слава богу, хоть он цел.
Фут‑Фэт поднял лапу и лизнул между подушечками, всё ещё запачканными человеческой кровью.
– Если бы Фуффи мог сказать нам, кто здесь был!
Фут‑Фэт оставил в покое подушечки и показал розовый язычок. Затем он уставился на лоб Первой.
– Может, вы видели кого? – спросил лейтенант. – Какого‑нибудь незнакомца?
Фут‑Фэт напрягся, и его голубые глаза, светящиеся мыслью, впились в лицо Первой,
– Я не помню ничего такого. А ты, Джон? Второй покачал головой.
– Бедный Фуффи, – сказала Первая. – Видишь, как он смотрит на меня? Он, верно, голоден. Фуффи, хочешь немного перекусить?
Кот скорчил гримасу.
– Насчет пятен крови на подоконнике, – сказал детектив. – Может ли кот напасть на кого‑нибудь и расцарапать до крови?
– О боже, конечно, нет! – воскликнула Первая. – Это всего лишь избалованный домашний кот. Мы нашли его под кроватью, он прятался и был перепуган до смерти,
– Вы уверены, что не произошло ничего необычного за последнее время? Может, кто‑нибудь был у вас, кто видел ваше серебро и драгоценности? Может, монтер, мойщик окон?
– Жаль, не могу быть вам полезной, – сказала Первая. – Я и правда не припомню ничего подозрительного.
Фут‑Фэт сдался!
Вырываясь на волю, он высвободился из рук Первой и направился к двери. Его голова была ещё тяжелой, а задние лапы не слушались. Он знал, кто это был, знал! Человек с серебряной тростью. Но бесполезно пытаться намекнуть им на это. Человеческий ум слишком закрыт для того, чтобы что‑нибудь важное могло в него проникнуть. Первая была так занята своей болтовней, что её ум…
Бряцание ключей привлекло внимание Фут‑Фэта. Он обернулся и увидел Второго, который крутил свою цепочку туда‑сюда и не говорил ни слова. Второй всегда больше думал, чем говорил. Возможно, Фут‑Фэт пытался общаться не с тем человеком. Второй был на самом деле Номером Первым в доме, а Первая была Номером Вторым.
Фут‑Фэт замер, размышляя. Он сидел прямо, плотно обвившись хвостом. Цепочка с ключами моталась туда‑сюда, и Фут‑Фэт уставился на три морщинки на лбу Второго. Он посылал сигнал, концентрировался. Цепочка с ключами моталась туда‑сюда, туда‑сюда. Фут‑Фэт продолжал концентрироваться.
– Подождите минутку, – наконец сказал Второй, прерывая молчание. – Я тут подумал кое о чём. Хелен, помнишь ту вечеринку, которую мы устраивали пару недель назад? Там был один гость, которого мы не знали, – человек с серебряной тростью.
– Ах да! Он смотрел клетку на пожарной лестнице. Почему я не подумала о нём? Лейтенант, он ужасно заинтересовался нашей коллекцией серебра.
Второй спросил:
– Это вам говорит о чём‑нибудь, лейтенант?
– Конечно. – Лейтенант обменялся взглядом со своим партнером.
– У этого человека, – сказала Первая, – хорошо поставленный голос а изысканные манеры. И он немного хромает.
– Мы знаем его, – сказал сурово детектив. – Хромота – уловка. Нам известны все его штучки, и то, что вы рассказали, указывает прямо на него. Мы не знали только, что он снова орудует в этом районе.
Первая сказала:
– Не могу понять одного, что это за пятна на подоконнике?
Фут‑Фэт выгнул тело, с наслаждением потянулся и вышел из комнаты в поисках тёмного тихого места. Теперь можно и поспать. Кот чувствовал себя успокоившимся и удовлетворённым. Он установил контакт с человеческим разумом. В конце концов появилась надежда. Однажды они всё‑таки освоят его систему и научатся понимать посылаемую информацию. Но им придётся пройти долгий путь, прежде чем они осознают свои возможности. Однако надежда есть.

УИКЕНД БОЛЬШОЙ ПУМ

Существование духов не было новостью для Перси. В Англии, где он родился, они существовали всегда. Но британские духи были хорошо воспитаны. Неуклюжая пара, которая появилась в летней резиденции Перси в Мичигане, огорчила и оскорбила его.
Перси – холостяк средних лет, довольный своей жизнью, – обладал уравновешенностью и устоявшимися вкусами. Он выказывал своё пренебрежение лишь к маленьким детям, лающим собакам и шумным взрослым. Его собственные манеры были безупречными, репутация – без единого пятнышка. Фактически Перси сочли бы педантом, будь он человеком. Но поскольку он был котом, то все восхищались его примерным поведением.
Он был осанистым полосатым котом, с чёрно‑белой шубкой, узор на которой напоминал крыло бабочки. Что‑то в его сильной, свирепой морде говорило как о его честности и благородстве, так и о доброжелательности тигра‑людоеда.
Перси проводил летние уикенды в деревенском шале в северных лесах, на берегу труднодоступного озера Биг‑Пайн. Здесь он коротал часы в обществе Корнелиуса и Маргарет или смотрел, не мигая, на тихую гладь воды.
Корнелиус, поверенный средних лет, имел спокойные привычки и вкусы, совсем как у Перси. Крупный и осанистый, он производил впечатление честного человека. По воскресеньям Корнелиус вырезал что‑нибудь пилой‑ножовкой, потом выходил на прогулку с женой шли отправлялся на рыбалку. Маргарет вязала очередной свитер или с удовольствием трудилась на кухне. Когда они устраивали вечеринки, то приглашали гостей спокойных и сдержанных, своих лет, чтобы не слишком утомляться. Всё было довольно прилично и скучно – так, как нравилось Перси, – но так было до Уикенда Большой Лужи.
Билла Дидлтона и его жену пригласили провести субботу и воскресенье в шале. Бар заполнили дорогими напитками – гордость Корнелиуса, а холодильник – фирменными блюдами Маргарет: креветки, заливное из телятины и пудинг из голубики. Самым большим счастьем для Маргарет было вкусно накормить гостей. Для Корнелиуса тоже величайшим удовольствием было надеть поварской фартук и жарить куски мяса, заказанные в Техасе.
– Интересно, что представляет собой жена Билла? – пробормотала Маргарет, склонившись над вязанием, когда они ждали прибытия Дидлтонов. – Надеюсь, она сможет оценить хороший стол.
– Часть головоломки отсутствует, – сказал Корнелиус, нахмурившись. Он трудился над составлением из выпиленных дощечек изображения Моны Лизы.
– Она около твоей левой ноги, дорогой. Как ты думаешь, Перси признает Билла? Он ведь довольно шумный человек.
При звуке своего имени Перси поднял голову. Он посмотрел на клубок шерсти, но остался к нему равнодушен. Он никогда не мешал Маргарет вязать, а Корнелиусу составлять головоломки.
Мужчина просиял, посмотрев на кота.
– Перси, джентльмен, с которым ты вот‑вот встретишься, – мой клиент, и мы должны на тридцать шесть часов как‑то примириться с его занудством и напыщенностью.
Перси зажмурился, равнодушно соглашаясь, но когда Дидлтоны прибыли с криками и визгами, он удалился на балкон, где мог наблюдать за ними с безопасного расстояния.
Женщина, низенькая и нервная, говорила визгливым пронзительным голосом, и Перси согласно своей классификации сразу отнес её к маленьким лающим собакам. Однако он как зачарованный смотрел на её драгоценности, сияющие в лучах солнца, пронизывающего шале. Мужчина, мускулистый, высокомерный и подвижный, напомнил Перси собак боксеров, с которыми ему приходилось встречаться. У чёрно‑белого кота были совершенно определенные взгляды на эту породу. Войдя в шале, Билл Дидлтон заметил на полу гостиной полосу света. Он подпрыгнул и на руках прошелся по ней. Необычность такого поведения невольно заставила Перси поёжиться.
– Так‑так! – сказал Корнелиус по возможности радушным тоном. – После демонстрации своей удали, думаю, ты не прочь пропустить стаканчик? А что любит миссис Дидлтон, можно узнать?
– Зовите меня Диди, – сказала женщина.
– Прекрасно. Ну а теперь позволю себе предложить вам восемнадцатилетний скотч.
– У меня идея получше, – сказал Билл. – Просто покажи мне бар, и я приготовлю напиток, который ты никогда не забудешь. У тебя есть томатный сок?
– Билл известен своим крутым напитком, – подхватила его жена. – Это томатный сок. имбирное пиво, скотч и… Возведя глаза к потолку, чтобы вспомнить четвертый ингредиент, она пронзительно крикнула. Голова без тела пристально наблюдала за ней сквозь балконные перила.
– Это всего лишь наш Перси, – объяснила Маргарет. – Он не такой грозный, каким хочет казаться.
– Кот! Я терпеть не могу котов!
Перси почувствовал, что уикенд начинается не лучшим образом, и он оказался прав. На ланч Маргарет планировала подать суфле из омаров, за ним должен был последовать её особый салат, который она готовила прямо за столом, с удовольствием слушая лестные комментарии гостей. Но Билл Дидлтон настоял, однако, чтобы она оставила это занятие.
– Ты присядь и не волнуйся, Мэг, дорогая, – сказал он. – Я покажу тебе, как знатоки обращаются с зеленью.
– Не правда ли, Билл прекрасно управляется со всем?! – воскликнула Диди. – Он прекрасно готовит. Он испёк один из своих замечательных пирогов для этого уикенда.
– Я называю его «Торт счастливой семёрки», – сказал Билл. – Семь коржей с семью разными начинками. Он должен пропитываться целые сутки, прежде чем мы сможем его съесть… Что случилось, Мэг? Боишься лишних калорий?
– Вовсе нет, – ответила Маргарет. – Просто я планировала…
– Ну же, давай всё выясним, дорогая. Я не хочу, чтобы вы, мои милые, особенно беспокоились. Было замечательно с вашей стороны пригласить нас сюда, и мы хотели бы взять часть обязанностей на себя.
– Билл такой великодушный, – прошептала Диди.
– И это не всё, ребята. Я привёз ещё четыре замечательных куска мяса и сегодня вечером покажу вам, как нужно жарить прекрасную говядину.
– Конечно, – воскликнул Корнелиус в полном замешательстве, пытаясь придумать что‑нибудь и сменить тему разговора. – Кстати, вам нравятся старые кладбища? Здесь есть одно заброшенное, в лесу, там всё дышит историей. Могильные камни с именами старых дровосеков… Когда‑то здесь были прекрасные лесоразработки Среднего Запада. Стояло пятьдесят лесопилок и пятьдесят салунов.
Корнелиус оседлал любимого конька, углубившись в историю края. Он стал рассказывать, как по весне сплавляли по реке бревна тысячи лесорубов с громадными бородами, как лесорубы штурмовали городки с лесопилками и с громкими криками опустошали салуны. Стальные шипы на их ботинках, острые, как сосульки, расщепляли деревянные настилы и пропарывали животы во время драки. Лесорубов, убитых в этих перепалках, бросали в озеро, а если у них оставались какие‑нибудь деньги, хоронили на кладбище. За двенадцать долларов можно было заказать могильный камень с надписью.
– После того как деревообрабатывающая промышленность перекочевала на запад, – продолжал Корнелиус – городки при лесопилках сгорели, но могильные плиты с эпитафиями об оспе и лосях сохранились. Когда какого‑нибудь лесоруба убивали, – или, как здесь говорили, вышибали из него дух, – считалось, что он перерождается в лося. Словом «оспа» называли человеческое тело, исколотое стальными шипами.
Маргарет сказала:
– У нас есть две любимые плиты с неправильно написанными словами. Могилы Моргана Блэка и Пигтейла Биби.
– Идёмте! – заорал Билл, – Я должен увидеть эти, так сказать, усыпальницы. Я ощущаю себя старым лосем.
– Там, наверное, растёт какой‑нибудь ядовитый плющ! – спросила Диди, в ужасе сжавшись на стуле.
– Не бойтесь, – успокоила её Маргарет. – Мы ходим на это кладбище каждый уикенд.
Перси обрадовался, что компания ушла на прогулку. Однако они вскоре вернулись, и было ясно, что это приключение захватило воображение Билла Дидлтона.
– Позор так обращаться со старым кладбищем, – патетически заявил он. – Надо очистить его от сорняков, поправить могильные камни и обнести забором. Я хотел бы провести здесь неделю и всё устроить. – Последовала многозначительная пауза, но это его не обескуражила – Эй, ведь эти ребята здесь никогда не гуляют? Я хочу сказать, вы когда‑нибудь видели привидения?
Его жена запротестовала:
– Билл! Даже не заговаривай об этом!
– Держу пари, я мог бы войти в транс и найти парочку привидений для нас. – Он подмигнул Корнелиусу. – А как насчёт Моргана Блэка и Пигтейла Биби?
Хозяева и гости после обеда сидели у камина. Внезапно Билл откинул голову, весь подобрался, закатил глаза и стал бормотать что‑то. Зловещая тишина воцарилась в шале, её нарушал только треск дров в камине.
Маргарет поежилась, и тут Диди завизжала:
– Прекрати! Тут пахнет привидениями! Мне страшно!
Билл посмотрел на жену и поправил кочергой дрова.
– Ладно, как насчёт ночного колпака? Нам необходимо хоть немного вздремнуть, если мы хотим пойти на рыбалку в пять утра. Эй, Мэг, дорогая, я оставляю «Счастливую семерку» на столе, чтобы она пропиталась за ночь. Надеюсь, кот не станет трогать её?
– Конечно нет, – сказала Маргарет, и Перси, презрительно наблюдавший за происходящим, с негодованием отвернулся.
Когда все разошлись, он неслышно побродил по шале, потягиваясь время от времени. Огонь в камине слабо мерцал. Стояла тихая безлунная ночь, за окном шале ничего не было видно, кроме чёрного неба, чёрного озера и чёрных сосен.
Перси устроился на коврике перед камином и стал вылизывать шерсть, нежась у огня. Вдруг какой‑то звук в верхушках сосен заставил его замереть с высунутым языком. Звук походил на шум ветвей перед штормом. И всё же усы подсказывали ему – это не имеет никакого отношения к погоде. Кот стал вглядываться в чёрные окна, и в этот момент что‑то пролетело сквозь стекло. Оно прошло мягко и бесшумно. Поток прохладного воздуха коснулся влажной шерсти Перси.
Это «что‑то», проникшее в шале, стало стенать, издавая низкие, полные боли звуки, сбиваясь в то же время в бесформенную массу. Затем наблюдавший с интересом Перси увидел, что оно приняло форму мускулистого человеческого тела.
Привидения не были новостью для Перси. Ещё молодым котом в Англии он попытался однажды потереть спину о какие‑то призрачные ноги, но из этого ничего не вышло. Здешнее привидение оказалось больше и грубее того, что он видел раньше. Когда оно более четко материализовалось, кот увидел фигуру с бородой, в пушистой шапке, плотной куртке и бриджах, заправленных в тяжёлые сапоги. Цок‑цок‑цок – шли ботинки по отполированному деревянному полу.
– Ну и ну! – сказал тусклый, прозвучавший как эхо голос. – Это что ещё за хибара? – Призрак удивлённо посмотрел на роскошный коврик, латунные украшения на камине, кофейный столик с незаконченной головоломкой.
Перси устроился поудобнее для наблюдения, свернувшись и поджав под себя лапы, чтобы было теплее. Сырой, затхлый запах наполнил комнату. Снова раздалось цок‑цок‑цок. Кот обернулся и увидел ещё одну фигуру, материализовавшуюся вслед за предыдущей. Она была в такой же грубой одежде, но чуть меньше, чем первая, и без бороды, волосы были собраны в хвост на затылке.
– Пигтейл Биби! – прошелестел первый призрак бестелесным голосом. Такой звук мог услышать только кот.
– Провалиться мне на этом месте, если это не Морган Блэк! – воскликнул второй таким же шёпотом. Два лесоруба стояли, разглядывая друг друга и широко расставив ноги. – У меня такая жажда, что я мог бы осушить болото, – пожаловался Пигтейл.
– А у меня голова огромная, как у быка, – простонал Морган и схватился за лоб.
– Похоже, нас подмазали, когда мы были убиты. Как это произошло с тобой, ты, старая шляпа?
– Перебранка в Ред‑Кегобаре. – Морган устало сел на сосновый табурет, снял голову и положил её на колени, чтобы лучше помассировать виски.
Пигтейл сказал с призрачным смешком;
– А меня пристукнули в Содаст Флэтс. Я уже пропустил несколько стаканчиков и направлялся к Сэди Лу, когда возник этот кривоногий Синий Нос, ну, я двинул ему хорошенько в глаз. Но прежде чем я успел что‑нибудь понять, появилось семь таких Синих Носов. Да, они хорошенько прошлись по мне своими сапогами. У меня был самый живописный случай оспы, который ты когда‑либо видел… Я так и не попал к Сэди Лу.
– Это было в шестьдесят первом, – прошелестела голова Моргана. – Хороший сплав по реке был в ту весну.
– Я так лихо управлялся с бревнами. Мог пригнать мыльный пузырь к берегу, да…
– Опять заливаешь.
Пигтейл осторожно сел в мягкое кожаное кресло Корнелиуса.
– Ну и ну! Это не хибара, а прямо конфетка! – Лесоруб запел – получился зловещий вой. – О, наши бревна были высотой с гору, а дома наши были на снегу… В этом Богом забытом краю Мичигана‑а‑о!
– Да угомонись ты, – сказал Морган. – Моя голова сейчас взорвётся, как динамит.
– Думаешь, тебе одному плохо? У меня такая жажда, что я осушил бы целую реку. Надрать бы уши этому пустоголовому болвану, который вызвал нас сюда! Почему они не могут оставить нас в покое?
Морган аккуратно поставил голову на место.
– Скоро рассвет. Нужно уходить.
– Какой смысл уходить, не оставив никаких следов, – сказал Пигтейл. – Йе‑хоу‑хоу! – проревел он, воспроизведя в точности крик лесорубов, и перевернул кофейный столик, а затем выдернул спицы из вязания Маргарет. Перси в ужасе сжался.
Тут лесоруб принялся важно ходить по комнате. Цок‑цок‑цок – топали подошвы, хотя они не оставляли отметин на отполированном деревянном полу.
– А что это за ерунда? – сказал он, скидывая с бара драгоценный торт. Кулинарный шедевр Билла громко плюхнулся на пол.
– Йе‑хоу‑хоу! – Послышалось далёкое эхо, петух на одной из ферм возвещал о наступлении нового дня.
– Да успокойся ты, придурок! – пригрозил Морган, поднимаясь с табурета со сжатыми кулаками. – Хочешь, чтобы у меня голова раскололась? Вот только бы мне добраться до тебя, я бы…
– Двинул бы хорошенько! – пропел Пигтейл. – На болоте уже рассвело!
Морган Блэк бросился на него, и две фигуры слились в туманное пятно.
– Рассвет на боло‑о‑оте! – был последний крик, который услышал Перси, когда петух прокукарекал второй раз. Пятно начало таять по краям. Оно сжималось и таяло до тех пор, пока на полу не образовалась лужица. Наступила полнейшая тишина, прерываемая только плеском волн на берегу да неясными звуками пробуждающейся природы.
Довольный, что противные визитеры удалились. Перси свернулся на коврике, закрыв передними лапами уши, и уснул. Его разбудил ужасный вой.
– Позор! – орал Билл Дидлтон, шагая взад‑вперед по комнате в рыбацкой одежде. – Чёрт возьми, да что же это такое?
– Я ничего не понимаю, – говорил Корнелиус. – Он никогда не делал ничего подобного.
– Я целых три часа возился с этим тортом, в нём восемнадцать яиц и семь разных начинок!
Шум разбудил женщин, и они выбежали из своих спален.
– Вы только посмотрите на мой торт! – закричал им Билл. – Этот чёртов кот скинул его на пол!
Маргарет поспешила вниз.
– Не могу поверить, что Перси сделал это. Где он? Перси, ошеломлённый обвинениями Билла, счёл за лучшее исчезнуть из поля зрения.
– Вот он! – заорал Билл. – Этот трусливый дьявол залез под диван!
Маргарет вскрикнула от удивления.
– Посмотрите на моё вязание! Он вытянул из него спицы! Перси, ты плохой кот!
Перси прижал уши в безнадёжном отчаянии, в ужасе сжавшись под диваном.
– Это совсем на него не похоже, – сказал Корнелиус. – Не понимаю, что могло вызвать такое… Маргарет! Моя головоломка рассыпана! Этот кот, наверное, сошёл с ума!
Диди медленно спускалась по лестнице.
– А вы знаете, что пол весь мокрый? Такая большая лужа прямо в центре комнаты.
– Догадываюсь, что это такое! – сказал Билл с циничным и мстительным видом.
– Перси! – хором закричали Маргарет и Корнелиус. – Что ты наделал?
Ужаснувшись от такого несправедливого обвинения. Перси сжался в маленький комок. Он был воспитанным котом, соблюдал все формальности и никогда не нарушал порядок в доме.
Маргарет вытерла лужу.
– Мне почему‑то не верится, что Перси мог такое сделать.
– А кто еще мог оставить лужу на полу? – язвительно сказал Билл. – Привидение?
– Привидение! – взвизгнула Диди. – Я знала это! Это всё твой дурацкий трюк, Билл! – Она смотрела на огромный бокал – Где мое алмазное кольцо? Я положила его в эту стеклянную штуковину, когда помогала Маргарет на кухне вечером. О, Билл, здесь произошло что‑то ужасное. Тут холодно, липко, и я чувствую запах плесени. Давай вернемся домой, пожалуйста!
Билл почесал правой ногой левую лодыжку.
– Знаете, ребята, нам лучше возвратиться в город, пока с ней не случилась истерика.
– Я приготовлю завтрак, – сказала Маргарет. – Тогда мы все почувствуем себя лучше.
– Не хочу я завтракать, – захныкала Диди. – Я просто хочу домой. У меня какая‑то сыпь на лодыжках, и это сводит меня с ума! – Она показала полосы белого пластыря.
– Это ядовитый плющ, детка, – сказал Билл. – Думаю, у меня то же самое.
– Быть этого не может, – запротестовала Маргарет. – Мы никогда не видели никакого ядовитого плюща на кладбище!
Дидлтоны поспешно упаковали свои вещи и удалились прежде, чем солнце поднялось над верхушками деревьев.
Перси, сама невинность, отказался выходить из своего убежища под софой даже для того, чтобы съесть завтрак, и некоторое время после Уикенда Большой Лужи держал себя холодно с Маргарет и Корнелиусом.
Они скоро простили его за неприятное происшествие, но кот был безутешен. Обидно, когда тебя наказывают за поступки, которых ты не совершал. Эту историю хозяева снова и снова рассказывали новым гостям, приезжающим на уикеид, и подмоченная репутация Перси заставляла его глубоко страдать.
В конце сезона кольцо Диди нашлось за сосновой тумбой. Дидлтоны, однако, больше не приезжали в шале. Да и Корнелиус с Маргарет больше не ходили на кладбище. Практически за одну ночь всё кладбище покрылось ядовитым плющом.
– Очень странно, – сказала Маргарет. – Никогда раньше мы не видели здесь ядовитого плюща!
– Ничего не понимаю, – сказал Корнелиус.

ФЕНОМЕН ФЛАППИ

Впервые мы узнали о феномене Флаппи пятнадцать лет назад, Я и мой муж, мы не держали дома животных, а тут наивно согласились приютить сиамского котёнка, пока моя сестра из Сент‑Луиса будет путешествовать за границей. Джеральдина заверила нас, что кошка будет нам только в радость. Она писала:
«Я бы не доверила Чин‑Чин никому, кроме вас. С ней не будет никаких хлопот. Просто не выпускайте её на улицу и не разрешайте встречаться с другими котами. Она уже достаточно взрослая, и ей в голову могут прийти всякие мысли. Я не хочу, чтобы она спаривалась с кем попало. У неё великолепная родословная, и я надеюсь получить достойное потомство, когда подойдёт срок… Вы будете вознаграждены любовью и нежностью. Чин‑Чин прекрасно себя ведёт, она – механическая кошка… Что вам привезти из Парижа?»
– Что такое «механическая кошка»? – спросила я Говарда. Он возился со стереосистемой, которая последние несколько недель работала с перебоями.
– В дни моего детства это была заводная игрушка, – сказал он, – но, думаю, они все сейчас на батарейках.
– Да нет, Джеральдина говорит о своём котёнке. Ты не возражаешь, если мы присмотрим за ним несколько недель?
– Присматривай, если хочешь, но только не впутывай в это меня. Я буду возиться со стерео, пока не добью его. Думаю, дело в усилителе.
Очень скоро мой муж сделал потрясающее открытие; невозможно быть в стороне, когда дело касается Чин‑Чин.
Нам передали её в аэропорту. В вентилируемой сумке лежал едва различимый комочек меха. Он зашевелился. Он был живой. Мы положили сумку на заднее сиденье машины.
– Ну, теперь я спокойна, – сказала я. – Всё прошло благополучно.
Говард сидел за рулём, он выглядел блаженно‑безразличным. Мы мчались из аэропорта, несколько превышая скорость, как вдруг раздался душераздирающий крик. Это был крик раненой чайки, с децибелами на уровне сирены «скорой помощи». Говард от неожиданности съехал на обочину и чуть не свалился в кювет. Мы поняли, что Чин‑Чин, которой дали небольшую порцию снотворного на время поездки, очнулась и заявила о своём существовании.
– Возможно, она хочет выбраться из сумки, – сказала я, надеясь, что подобная голосовая демонстрация, свидетелями которой мы только что стали, не является образчиком обычного поведения нашей подопечной. Однако, когда я доставала её из сумки, в моей голове мелькнуло смутное беспокойство. Кто она, эта очаровательная крошка, вверенная мне? Её бледный мех выглядел гораздо более дорогим, чем мой крашеный беличий жакет. Из‑за её коричневых отметин, расположенных в изящном порядке, я выглядела безвкусной, а её высокомерное поведение мало способствовало моему настроению. Что же касается небесно‑голубых глаз кошечки, они были наполнены тайной, которая находилась за пределами моего понимания,
Я нервно посадила Чин‑Чин, чье маленькое тельце напружинилось как стальная струна, на старый кашемировый свитер на заднем сиденье, думая о том, достаточно ли он хорош для неё.
По пути домой мы остановились у супермаркета, чтобы купить про запас кошачьей еды и выбрать кошачий туалет. Но будет ли она удовлетворена пластиковой миской или предпочитает фарфоровую или серебряную посуду?
Уходя за покупками, мы оставили кошечку на кашемировом свитере и тщательно заперли дверцы машины. Когда мы вернулись с добычей, машину окружали любопытствующие, а Чин‑Чин сидела снаружи – на капоте. Заднее окно было широко открыто!
Она сидела как древний египетский идол, вытянув шею и принимая низкопоклонство толпы, очевидно считая это своей обязанностью. Я протиснулась сквозь толпу, сердце моё было готово выпрыгнуть из груди, и протянула к кошечке руки, но она с презрением отодвинулась и прыгнула на крышу машины. В толпе послышался хохот.
– Не пугайте её! – умоляла я.
Говард стал карабкаться за ней. Он делал невообразимые движения и что‑то бормотал себе под нос, пытаясь поймать семимесячного котёнка. Веселье зрителей нимало не способствовало его самообладанию. Когда он в конце концов дотянулся до Чин‑Чин, он был более чем «неравнодушен».
Мы ехали и обвиняли друг друга за недосмотр. Вдруг в машине подул ветерок. На этот раз открылось противоположное окно, и Чин‑Чин вытянула шею, вглядываясь в пейзаж и подставляя мордочку ветру.
Я вскрикнула, Говард нажал на тормоза. Тут нас осенило. Окна открываются автоматически! Чин‑Чнн случайно нажала на кнопку!.. Нет необходимости говорить, что остаток пути она провела в своей сумке, протестуя во весь голос.
Войдя в наш дом, гостья пренебрежительно обнюхала все уголки, отвергла ужин, поданный на одной из моих лучших тарелок, отвернулась от мягкой постели, приготовленной для неё, и проигнорировала игрушки, которые мы ей купили. Каждое её движение вызывало у нас озабоченность, и Говард наблюдал за ней с таким интересом, что позабыл про свои планы насчёт стерео.
– Мы слишком ей надоедаем, – сказал он немного погодя. – Давай сходим в кино и оставим её в покое. Она сама освоит дом.
Мы пошли в кино, но мысли мои были далеко. Как там Чин‑Чин? Некоторые окна остались открытыми. Может ли она выбраться наружу? Предположим, она съела один из цветков и отравилась…
Наступила полночь. Мы ехали по нашей тихой улице, и моя тревога постепенно перерастала в панику: крылечки, тропинки и лужайки были заполнены соседями. Они возмущенно размахивали руками. Они протестовали против чего‑то. Они выражали свое недовольство против отвратительного, орущего и громыхающего концерта хард‑рока. По всем признакам он происходил в нашем доме.
Полицейская машина с мигающими огнями стояла, уткнувшись в нашу дверь.
– В чём дело? – спросил офицер. – Почему вы считаете, что можно уходить, оставив дома радио, воющее на всю округу? А ещё приличные люди.
Шум, издаваемый стерео Говарда, разрывал барабанные перепонки. Муж метнулся наверх, а я пыталась всё объяснить полиции и извинялась перед соседями.
– Мы знали, что что‑то не так со стерео, – сказала я. – Иногда оно работает, а иногда нет, но мы никогда не ожидали ничего подобного.
Бедняжка Чин‑Чин! Видимо, ей досталось больше всех. Она съёжилась под кроватью, явно недовольная своей новой жизнью. Однако она позволила Говарду вытащить её из укрытия и погладить по шёрстке. Ясно, он гордился собой, утешая маленькое впечатлительное животное.
Мы все почувствовали себя лучше на следующее утро. Когда мы сели за поздний воскресный завтрак, Чин‑Чин развлекала нас, носясь с какой‑то маленькой игрушкой. (Впоследствии это оказалось деталью моей пишущей машинки.) Потом она жадно набросилась на свой завтрак. Мы сияли от удовольствия.
– Кстати, – сказал Говард, – если ты хочешь, чтобы этот тостер работал, включи его в розетку.
– Странно, – заметила я, втыкая вилку в розетку. – Уверена, я его уже включала.
Тут мы оба подскочили, услышав, как в гостиной строгий голос произнёс. «А теперь мы все вместе споём гимн номер семьдесят три» – и церковный орган разразился первыми аккордами.
Мы метнулись к стерео. То, что мы увидели, потрясло нас. Чин‑Чин регулировала приёмник.
– Невероятно! – ахнула я.
– Поразительно! – воскликнул Говард с восхищением и даже гордостью. – А она сообразительная, правда?
И это было только начало.
Снова принявшись за завтрак, мы обсуждали действия умного котёнка и вдруг увидели, как он весь сжался, точно пружина, быстро вскочил на стол и выключил кофеварку. Схватив вилку зубами, Чин‑Чин деловито выдернула её, спрыгнула на пол и удалилась, удовлетворённо помахивая хвостом.
Теперь мы поняли, что имела в виду Джеральдина. У Чин‑Чин была поразительная склонность к технике. Мы искренне надеялись, что столь искушенная в житейских делах малышка знает достаточно о действии электрического тока и не причинит себе вреда.
Она пускала в ход и когти, и зубы. Её сильные маленькие челюсти орудовали как плоскогубцы. Её привлекало всё, что можно привести в движение, – ручки, кнопки, щеколды, рычаги, выключатели. Натыкаясь на любое техническое устройство, она склоняла голову набок и изучающе смотрела на прибор, пока не решала, что с ним делать.
Кухня стала её любимой площадкой для игр. Когда она наткнулась на кнопочный телефон, мы спрятали его в ящик. Однако Чин‑Чин обнаружила, что ящик на нейлоновых шарнирах и легко открывается. Поэтому мы поместили телефон в стенной шкафчик, так он был в безопасности – мы запирали дверцы. Согласна, не слишком удобно, но я содрогалась при мысли о количестве междугородных разговоров, которые нам пришлось бы оплачивать, если бы мы не приняли меры предосторожности.
– Это только на несколько недель, – напомнил мне Говард.
В последующие недели Чин‑Чин ежедневно выключала все лампы, а порой и холодильник. Однажды, оставшись одна, она обнаружила электрокофемолку. Она перемолола все находившиеся там зерна и сожгла мотор, Кнопки «выкл.», казалось, не привлекали её, а кнопки «вкл.» с красным или зелёным огнем, вызывающие жужжание, вой и щёлканье, делали её усилия небесполезными. Особенно она наслаждалась, когда включала один или несколько телевизоров среди ночи, наполняя тёмные комнаты шумом и мерцающим светом.
В нашем доме трудно было где‑то запереть это трудолюбивое животное. Ванные комнаты стали пределом её мечтаний после того, как она увидела крутящиеся стрелки на счетчике воды. Чин‑Чин любила откручивать краны и смотреть на воду, журчащую в раковине. Она могла часами сидеть в ванной, довольная произведенным эффектом. Ругать её было бесполезно. Маленькая бестия ласково мигала своими ангельскими голубыми глазами до тех пор, пока я не оттаивала и не принималась обнимать её.
Со временем мы научились предсказывать её шалости, пряча мелкие приборы, маскируя их большими коврами или одеялами и придумывая «котоустойчивые» уловки с верёвками или скотчем. Говард не прикасался к своему стерео неделями!
– Давай заведём своего кота, когда Чин‑Чин заберут, – сказал он, в то время как она в сотый раз развязывала шнурки на его туфлях.
Её визит подходил к концу, и мы поздравили себя – мы спасли её от знакомства с другими котами, самоубийства и поджога дома.
Однако Чин‑Чин припасла для нас ещё один сюрприз. За два дня до того, как моя сестра должна была вернуться из Европы, Чин‑Чин повзрослела. Она объявила о деликатной ситуации своим пронзительным голосом. Её вой и рев был на граня истерики и продолжался без перерыва несколько часов. Даже несмотря на то что мы держали окна закрытыми, её вокальные упражнения проникали через стены, и реакция соседей варьировалась от простой ярости до угрозы подать в суд.
В отчаянии мы позвонили поздно ночью ветеринару, Он сказал:
– Это характерно для сиамских королев. Вам лучше спарить её, или она сведёт вас с ума.
– Я не могу, – объяснила я. – Моя сестра заранее запланировала, какое у неё будет потомство.
– Тогда заткните уши ватой и привозите кошку утром ко мне. Я дам ей транквилизатор.
Мы с Говардом и сами приняли несколько таблеток. Потом мы заперли Чин‑Чин в кладовой, предварительно отключив все приборы и закрыв все опасные места.
Кладовая была самой удалённой комнатой от нашей спальни, но всё же недостаточно удалённой, и таблетки оказались недостаточно эффективными – вой разбудил меня среди ночи. Это было хуже, чем вопли Чин‑Чин. Какая‑то смесь крика, визга, рычания! Набор звуковых эффектов из фильма ужасов! Чуть не упав с кровати, я помчалась в кладовую, одновременно пытаясь криками разбудить Говарда. Когда я открыла дверь, струи искр метнулись мне навстречу. Среди грохота и треска красные и белые искры стреляли в темноте, словно фейерверк. Я застыла в немом отчаянии – искры перестали вздыматься и повисли в воздухе. И тогда я поняла, что маленькие красные и белые огоньки располагались парами, как глаза.
Говард сонно ввалился в кладовую и нашёл выключатель. Искры исчезли, а кладовка наполнилась котами. Коты сидели на стиральной машине, на сушилке, в корзинах для белья, – повсюду, а один даже повис на шкафчике. Серые, чёрные, оранжевые, полосатые, пятнистые коты метали на нас возмущённые взгляды.
И в центре этого благородного собрания восседала Чин‑Чин. Она выглядела несколько озадаченной, но гордой. Открыв окно, она впустила всё мужское кошачье население окрестностей.
Мы отправили Чин‑Чин в Сент‑Луис с объяснительной запиской, которую не очень хорошо приняла Джеральдина. Вскоре моя неблагодарная сестра привезла нам всех четырёх отпрысков Чин‑Чин, появившихся в результате неравного брака.
Все четыре котёнка оказались замечательными знатоками технических приборов, правда не такими умелыми, как их мать, но зато они намного превзошли её в своих амурных успехах у деревенских котов. Более того, каждое последующее поколение обнаруживало всё более возрастающие способности. Была ли вызвана эта искушенность наблюдением за телевизором, а не за мышиными норами? А может, это произошло в результате улучшения кошачьей еды? Во всяком случае, вопрос этот достоин изучения, и мы собираемся исследовать его более серьёзно.
Мы с Говардом переоборудовали половину дома для котов, а также открыли школу‑интернат для особо одарённых и бюро по устройству слишком подвижных котов (Флаппи).
К феномену Флаппи не следует относиться легкомысленно. Может быть, придёт время, когда все домашние приборы, в особенности компьютеры, нужно будет проверять на «котоустойчивость». Сегодняшняя кошачья шалость может обернуться завтрашней «КОТастрофой».

ГЕРОЙ ДРАММОНД‑СТРИТ

После неприятного происшествия на лужайке перед домом Джемисонов кот удалился в тень можжевельника, чтобы обдумать ситуацию, а шестилетний Вернон Джемисон убежал домой и долго рыдал. Вскоре его рыдания стали неубедительными, но он всё же ещё некоторое время старательно выл. Соседские дети стояли перед домом, болтали, кричали и бросали любопытные взгляды на то место на лужайке, теперь накрытое корзиной, где и произошёл инцидент.
В конце концов миссис Джемисон позвонила в рекламное агентство, где работал её муж.
– Вернон плачет весь день без перерыва, – сказала она. – Я не знаю, что делать.
– Почему он плачет?
– Он оторвал хвост Слюнтяю.
– Что он оторвал?
– Хвост! Слюнтяю! – сказала миссис Джемисон, повышая голос. – Это серо‑белый кот, который ошивается возле нашего дома. Все дети дразнят беднягу, а Вернон сильно потянул его за хвост. Кусок хвоста оторвался и остался у него в руке. С тех пор ребёнок и плачет. А теперь у него даже поднялась температура.
Повисла пауза.
– Ммммм, – сказал старший Джемисон. – Какая температура у кота?
– О, со Слюнтяем, кажется, всё в порядке. Он просто сидит под можжевельником с куцым хвостом, а все соседские дети носятся по твоей лужайке.
– По моей лужайке! – заорал в трубку мистер Джемисон. – Я сейчас приеду!
Драммонд‑стрит, на которой жили Джемисоны, состояла из совершенно одинаковых домов. Они различались только качеством лужаек. Некоторые выглядели как пастбища для коров, другие – как поле для гольфа. И только трава мистера Джемисона напоминала зелёный бархат.
В каждой семье было по две машины, три велосипеда, трёхколесный велосипед, детская коляска, косилка с мотором и электрическая косилка, но ни одной из этих семей не принадлежал Слюнтяй – крупный серо‑белый кот с дурной привычкой пускать слюни. Слюна постоянно свисала с его усов и подбородка, сверкала на его груди и собиралась в лужи на каждом крыльце, где он грелся на солнышке. Если какой‑нибудь обитатель Драммонд‑стрит садился в шезлонг и тут же подскакивал, это означало: тут побывал Слюнтяй – отдохнул и обильно всё обслюнявил. Он не выделял любимчиков, а давал каждому дому, одному за другим, свое сырое благословение.
У Слюнтяя имелся ещё один дефект, который подрывал его престиж. Двумя годами раньше мастер по ремонту телевизоров придавил задним колесом своего грузовичка хвост Слюнтяя, и тот впоследствии уныло свисал и был явно невосприимчив к боли.
Дети переезжали трехколёсными велосипедами кончик его хвоста, чтобы доказать, что хвост абсолютно омертвел. Из‑за неказистого вида кота они насмехались над ним и корчили рожи, которые, по их мнению, должны были напугать его до смерти.»
Однако эти козни совсем не досаждали Слюнтяю. Он продолжал слоняться там, где собиралось подрастающее поколение, покорно ожидая оскорблений и мурлыкая в ответ на злодеяния ребятишек.
– Убирайся, Слюнтяй! – орали они. – Ты, слюнявый старый кошак. – А Слюнтяй тёрся об их ноги и преданно смотрел в глаза.
Потерю кончика хвоста Слюнтяй воспринял спокойно, но Вернон, оставшийся со страшным сувениром, от ужаса разразился громкими рыданиями. Только уверенность в том, что отец скоро вернётся из офиса, успокоила его.
Когда мистер Джемисон прибыл, он прогнал глазеющих, посасывающих пальцы зрителей со своей великолепной лужайки, а потом обратился к жене:
– Почему это ведро валяется на моей траве?
– Оно прикрывает хвост Слюнтяя. Я не рискнула прикоснуться к нему. Вернон в своей комнате. Он пьёт какао.
При виде отца Вернон открыл рот, и раздался душераздирающий вой, затем мальчик в отчаянии прижался к отцу.
– Ну‑ну, хватит, молодой человек! – сказал мистер Джемисон, отрывая липкие руки сына от своего пиджака. – Слезами горю не поможешь. Произошла случайность, и ничего нельзя с этим поделать. Его создал Бог, и мы должны относиться к нему с уважением.
– Он жирный, – сказал Верной, чихнув и потерев нос – Он всё время пускает слюни.
– У него, вероятно, аллергия. Ну, а теперь пообещай, что всегда будешь добр к нему, и он тебя простит. Высморкайся, пожалуйста.
– А что мы будем делать с его хвостом? – захныкал Вернон, вцепившись в рукав отцовского пиджака.
– Мы выкопаем ямку на заднем дворе и достойно его похороним. И не цепляйся за мой рукав! Сколько раз я тебя просил не хватать людей за одежду?
За погребением хвоста Слюнтяя наблюдала похоронная процессия дошколят, ну и сам кот дал почувствовать своё присутствие. Он тёрся мокрой мордой о каждую ногу. Несчастный случай, укоротивший его хвост, не уменьшил его привязанности к мучителям.
К концу недели Драммонд‑стрит забыла о хвосте. Появилось кое‑что другое. Достраивался ряд новых домов в районе, и грузовики беспрестанно сновали туда‑сюда.
Однажды днём, когда все жители младше десяти наблюдали за тем, как роют траншеи для труб, Вернон поспешил домой за третьим по счёту шоколадным пирожным.
– Слюнтяй вынюхивает что‑то в нашей траве, – сказал он матери. – Думаю, он нашёл какое‑то животное в норке.
– Боже! Надеюсь, это не кроты роют норы на лужайке твоего отца, – воскликнула миссис Джемисон. – Иначе его удар хватит.
Часом позже Вернон спешил домой уже за банкой шипучки.
– Мам, Слюнтяй всё ещё вынюхивает. Дай мне что‑нибудь, чтобы заткнуть норку.
– Даже не думай прикасаться к отцовской лужайке. Я сама пойду и посмотрю.
Слюнтяй действительно исполнял какой‑то странный ритуал: самозабвенно нюхал траву, пятился и морщил нос. Через несколько секунд он возвращался к той же точке и повторял представление с очевидным отвращением, чихая и скаля зубы.
Вернон прогнал кота, и миссис Джемисон исследовала отверстие в земле.
– Но это же газ! Я чувствую запах газа! – закричала она, – Нужно позвонить отцу. Не подпускай сюда никого. Вернон. Если это утечка газа, может быть взрыв!
Вернон побежал к толпе.
– Эй, я обнаружил утечку газа! – завопил он. – Вся улица скоро взорвётся. Моя мама звонит «фараонам».
Буквально через несколько минут два грузовика въехали на Драммонд‑стрит, и служебная команда выскочила на лужайку Джемисонов с различными приспособлениями и оборудованием. Двое мужчин забегали от дому к дому, перекрывая газовые линии.
Вернон, задыхаясь от волнения, подбежал к одному из них.
– Эй, это я обнаружил утечку газа! – крикнул он, вцепившись в куртку мужчины.
– Ты герой, – сказал тот, сухо улыбаясь и пытаясь освободиться из тисков Вернона. – Ты, возможно, спас весь район от серьёзной беды.
– Я герой! – провозгласил Вернон несколько минут спустя, когда вернулся отец.
Мистер Джемисон только вздохнул:
– Они истоптали мою лужайку, как стадо слонов! На ней не осталось и стебелька травы.
– Я поставила в духовку пирог, и он испортился, – пожаловалась ему жена.
В дверь позвонили, и на пороге появилась девушка с магнитофоном. За ней стоял мужчина с камерой.
– Мы из «Дейли таймс», – сказала девушка. – Мы узнали, что ваш мальчик спас район от беды.
– Это же я! – заорал Верной. – Я герой! – И он вцепился в запястье репортера.
– Вернон, не хватай даму за руки! – рассердился отец. – Убери руки от дамы.
– Мы хотели бы сфотографировать его, – сказала журналистка.
– Не думаю, что мне хотелось бы видеть его фотографию в газете, – сказал мистер Джемисон. – Он…
– А я хочу, чтобы моя фотография появилась в газете! – завизжал Вернон. Он дернул камеру. – Сфотографируйте меня!
– Успокойся, мальчик, – сказал фотограф.
– Дорогой, – зашептала миссис Джемисон мужу, – пусть они сфотографируют его. В этом нет ничего плохого.
Вся семья двинулась туда, где ещё вчера была великолепная лужайка. Вернон вцепился в руку фотографа, а его мать оживлённо разговаривала с женщиной из газеты.
– Как же это произошло? – спросила журналистка.
– Ну, – сказала миссис Джемисон, – Вернон прибежал домой и сказал, что Слюнтяй что‑то вынюхивает на нашей лужайке.
– Кто вынюхивает?
– Слюнтяй. Это кот, который живёт на нашей улице… Видите! Вот он, под можжевельником. Он не очень симпатичный, но зато любит детей.
– У него какой‑то овечий хвост.
– Это жуткая история, – сказала мать Вернона, закатывая глаза. – Пару недель назад мой сын оторвал Слюнтяю хвост.
– Правда? Его что, так легко было оторвать?
– Да нет, так уж получилось…
– А что произошло сегодня?
– Слюнтяй принюхивался к отверстию в земле, поэтому я обследовала ямку и почувствовала запах газа, вот и всё.
Фотограф тем временем отцепил‑таки Вернона от фотоаппарата и выбирал удобное место у можжевельника, чтобы сфотографировать мальчика.
– А теперь пригнись, – сказал он, – будто исследуешь место, где почувствовал запах газа.
– Подождите, – сказала миссис Джемисон. – Позвольте, я причешу его и надену чистую рубашку. Мы мигом.
Фотограф сделал нетерпеливый жест и посмотрел на небо, а журналистка тихо сказала:
– Это не мальчик обнаружил утечку газа, а кот.
– Так даже интереснее. Давай щёлкнем кота. – Он нацелил аппарат на Слюнтяя и нащёлкал целую пленку.
Когда Вернон снова появился с влажными волосами и в чистой рубашке, фотограф сказал:
– А теперь стань там, где я тебе говорил, и держи своего кота так, чтобы он смотрел прямо в камеру.
– Но это не мой кот! – закричал Верной. – Я не хочу, чтобы меня фотографировали с этим противным Слюнтяем.
– Совершенно напрасно, – проговорил мужчина, – ведь он знаменитость. Именно он почувствовал запах газа и спас всю округу.
– Нет, это не он! – закричал Вернон, злобно толкнув фотографа в ребро. – Это я спас нашу улицу! Убирайся отсюда, Слюнтяй! – И он швырнул в кота камнем, на что тот только моргнул и громко замурлыкал.
– Вернон! – угрожающе повысил голос мистер Джемисон. – Делай, что тебе говорят, или пойдёшь домой!
– Всё в порядке, – миролюбиво сказал фотограф. – Пусть поступает по‑своему. – И он нацелил фотоаппарат и нажал на кнопку, не вставив, однако, новой плёнки. Журналистке же он шепнул: – Пойдём отсюда. Терпеть не могу детей, хватающих меня руками и дергающих фотоаппарат. Пусть телевизионщики занимаются им. Вон их машина.
Таким образом на следующее утро фотография Слюнтяя появилась в шестичасовых новостях и в «Дейли таймс». В статье говорилось;

Вчера в пригороде кот с укороченным хвостом предотвратил взрыв, обнаружив утечку газа, вызванную строительными работами в этом районе.

Фотография появилась на первой странице. В один момент Слюнтяй стал знаменитостью.
Теперь ему уделяют столько внимания и делают столько предложений, что мистеру Джемисону приходится быть его личным менеджером. Поскольку ни одна семья не может безоговорочно заявить права на Слюнтяя, он взят в совместную собственность. Все расходы в равной степени несут обитатели Драммонд‑стрит, и на первом собрании пайщиков горячо обсуждалось предложение изменить название улицы.
Вернона отослали в школу, и Слюнтяй теперь занимает его комнату. Он больше не пускает слюни. После двух визитов в ветеринарную клинику и новой сбалансированной диеты эта непривлекательная привычка исчезла. На футболках и наклейках пишут его имя. Эта история легла в основу полнометражного фильма. Просочились сведения о том, что скоро герой Драммонд‑стрит будет красоваться на обложке толстого журнала.

СУМАСШЕДШИЙ МУЗЕЙНЫЙ МЫШЕЛОВ

Полицейская машина мчалась вниз по улице, когда я припарковалась у ворот Локмастерского музея. Дежурный офицер стал внимательно изучать мою лицензию. Это был первый признак того, что в сонном городишке происходит что‑то необычное. Безопасность – первое дело для музеев, но в небольших городках редко обеспечивают такую усиленную полицейскую охрану.
Я сняла солнцезащитные очки, освежила помаду на губах, нашла брошюру Исторического общества в отделении для перчаток и вытащила маленькую чёрную коробочку из‑под сиденья. Собирая материал для своей книги «Малые музеи северо‑востока центральной части Соединённых Штатов», я поняла, что для сбора информации удобнее использовать магнитофон, а не записную книжку.
Полицейский патруль появился снова, когда я, перекинув ремень магнитофона через плечо, стала листать брошюру и нашла основные факты, касающиеся места, которое собиралась посетить: «Локмастерский музей построен в 1850 году Фредериком Локмастером, состоятельным лесопромышленником, кораблестроителем, человеком, содействующим железнодорожному бизнесу. Викторианское поместье с оригинальной обстановкой даровано Историческому обществу как музей».
Я пошла по извилистой мощеной дорожке к дому, диктуя по пути:
– Трёхэтажное строение с башнями, фронтонами, балконами, выступами с окнами, верандами построено на просторном месте, окружено витиеватым железным забором.
Музей открывался для посетителей днём, но я договорилась о частном посещении в одиннадцать часов утра. Однако дверь оказалась заперта, и я позвонила. Ожидая, я диктовала:
– Великолепные резные входные двери с форточками из цветного стекла.
К двери никто не подошёл. Я снова позвонила и повернулась, чтобы полюбоваться пейзажем. Полицейская машина медленно объехала здание в третий раз,
Локмастер – пятнадцатый музей в моей исследовательской работе, и я знала, чего можно ожидать. Комнаты будут наполнены торжественной тишиной. Персонал будет состоять из двух благовоспитанных леди за семьдесят пять, которые скажут, когда я войду: «Пожалуйста, распишитесь в. книге для гостей». А когда буду уезжать, они шёпотом станут обсуждать последние похороны, а мне вежливо скажут: «Спасибо за визит».
Однако в Локмастере всё шло не так. Лишь только я собралась позвонить в третий раз, я услышала щелчок открывающегося замка. Затем дверь осторожно отворилась, и появилась хрупкая маленькая женщина с диким взором и всклокоченными седыми волосами. Она казалась взволнованной. Одну руку она держала за спиной, а в другой у неё была узловатая палка, что‑то среднее между тростью и дубиной. Её сопровождало перекормленное животное с блестящей рыжей шерстью и враждебным взглядом раскосых жёлтых глаз.
Я представилась и незаметно включила магнитофон. Кот, если это был кот, ответил глубоким угрожающим шипением, закончившимся невыносимым воем.
– Мармелад, прекрати! – приказала маленькая женщина, задыхаясь. – Пожалуйста, входите, – сказала она мне. – Мармелад – наш жилец‑мышелов. Обычно он достаточно дружелюбен, но с ним что‑то произошло, что‑то неприятное и таинственное. Надеюсь вы его простите.
Когда я вошла в огромный холл, кот выгнул спину и распушил хвост. Раздуваясь, он увеличился в размерах, потом оскалился и прижал уши в атакующей позе.
– Он, наверное, насмотрелся фильмов ужасов, – сказала я.
– Уходи. Мармелад. Ты здесь не нужен, – Женщина подтолкнула его палкой, которую кот схватил зубами. – Хороший, хороший котик, – говорила она, пытаясь вырвать свою дубинку. Я заметила, что её левая рука была забинтована носовым платком, запачканным кровью.
– Что случилось?
– Я искренне надеюсь, мадам, что вам не пришлось долго ждать, – сказала женщина, всё ещё тяжело дыша. – Я не слышала звонка. У меня что‑то со слуховым аппаратом. Думаю, батарейка садится. Но Мармелад дал мне понять, что вы уже прибыли. Вы должны извинить нас. У нас тут сегодня не всё в порядке. Я замещаю миссис Шеффилд: «скорая помощь» увезла её всего полчаса назад. Я спешила как могла, чтобы впустить вас.
Из холла я увидела гостиную, огромную и роскошно обставленную, но с перевернутыми столами и стульями, с разбитым фарфором на полу.
– Что же здесь произошло? – спросила я.
– Меня зовут Рода Финней. Позвольте мне избавиться от этого платка. Кровотечение вроде бы остановилось. Ничего серьёзного. – Она повернулась к коту, принявшему бульдожью позу и с подозрением наблюдавшему за нами. – У нас тут было небольшое недоразумение, не так ли, котик?
Он принялся лизать свои лапы. Я с интересом наблюдала за ним, но он специально прервал своё занятие и злобно зашипел.
– Боюсь, гостиная в плачевном состоянии, – продолжала миссис Финней, – но нам было сказано ни к чему не прикасаться. Миссис Шеффилд обнаружила беспорядок час назад, и с ней приключился сердечный приступ. К счастью, мистер Тиббит приехал и нашёл её. Это наш добровольный хранитель, он просто душка. Ему девяносто лет.
– Да, это работа вандалов! – воскликнула я.
Мармелад неприязненно посмотрел на меня, а миссис Финней продолжила, словно я и рта не раскрывала:
– Чтобы оценить этот дом, вы должны узнать некоторые подробности из жизни пяти поколений Локмастеров. Фредерик был основателем семейного состояния. Будучи крупным лесопромышленником, он использовал только самые лучшие породы деревьев, и постройка производилась корабельными плотниками. Обратите внимание на превосходную лестницу. – Тут рассказчица смешалась. – Фредерик был привлекательным бородатым мужчиной и имел много любовниц, Мы не должны, однако, упоминать детали личного характера, хотя, думаю, именно они вызывают интерес, не правда ли? Но вы ведь не станете это печатать… А теперь давайте заглянем в гостиную. Будьте осторожны, здесь много осколков.
Стены были увешаны картинами, написанными маслом, и гобеленами, а в дальнем углу комнаты стоял внушительный орган на небольшом возвышении, над которым висело четыре портрета. Кроме бородатого Фредерика там был офицер времен Гражданской войны, нарядно одетый мужчина эпохи Эдварда и современный бизнесмен в сером двубортном костюме.
– Четыре поколения, – пояснила мой гид. – Сына Фредерика звали Чарлз. Мы называем его Чарлз‑Знаток. После войны, на которой он просто героически сражался, он приобрёл работы старых мастеров, вы их видите в этой комнате, и гобелены, а также выписал превосходную французскую мебель и этот редкий тростниковый орган. Всё это отражено в нашем каталоге, который мы продаем за три доллара, но я вам подарю один… О боже! Кровь по всему бесценному Обюссону. Как вы думаете, средства для чистки ковров смогут вывести эти пятна? Мармелад всё утро вылизывал лапы. Я думаю, это вкус человеческой крови сводит его с ума!
Я попыталась вставить вопрос или как‑то прокомментировать сказанное, но миссис Финней не давала мне даже слова вымолвить и ввела в следующую комнату.
– Теперь перед вами представитель третьего поколения, – сказала она. – Тео очень любил путешествия и был страстным охотником. Да ещё немного плейбоем, как его дедушка, но вы этого не печатайте. Он застрелился в Индии. Не случайно, как говорят. Это мужская курительная комната.
Стены, обитые кожей, украшали головы экзотических животных и примитивные охотничьи копья. Оранжевый кот шёл вслед за нами. Он обнюхал мои туфли и недовольно сморщил морду.
– Котик, прекрати! – пожурила его гид. – Это некрасиво! Иди и сторожи мышиную нору… Так вот, представитель четвёртого поколения собрал прекрасную библиотеку – тысячи редких книг и первых изданий. Мы прозвали его Филипп‑Филантроп. Он и его очаровательная жена Маргарет передали этот дом Историческому обществу, когда лишили своего сына наследства. Трагическая ситуация! Он был их единственным ребенком. Дэннис‑Разочарование – так называет его наш хранитель. Дэннис сейчас в тюрьме, и мы чувствуем себя спокойнее, зная, что он за решёткой. Но вы не печатайте этого, пожалуйста.
Я оставила попытки задавать какие‑либо вопросы и молча следовала за гидом.
Её дыхание восстановилось, и она продолжала с очевидным удовольствием:
– Дэннис был моим учеником, когда я преподавала в начальной школе. Я всегда знала, что из него ничего не получится. Его отец считал, что дети должны посещать общеобразовательную школу, как другие, но всё сложилось ужасно, и его забрали оттуда. Позже его исключили из трёх колледжей, не очень хороших. Он попадал в разные переделки. В конце концов его арестовали, когда он был в состоянии наркотического опьянения. Мармелад! Оставь нашу гостью в покое!
Кот стал более общительным и тёрся о мои ноги, игриво покусывая чулки.
– Дэннис разбил сердце своей матери, – сказала миссис Финней. – Наверху вы увидите её комнаты в персиковых тонах. Я с вами не пойду туда – мои ноги не одолеют этих двадцати двух ступенек, но вы убедитесь, что туда стоило подняться. Не забудьте полюбоваться стеклянными коробками с коллекцией яиц Фаберже. У Маргарет хранились бесценные драгоценности, принадлежавшие семье на протяжении четырёх поколений. После того как их украли, с ней случился удар, и она вскоре умерла. Осмотрите её ванную, отделанную чёрным ониксом, Филипп погиб недавно в авиакатастрофе в Европе. Всё это очень грустно.
Мы дошли до столовой на двадцать четыре персоны, и мой гид стала расхваливать старинную посуду. Но тут неожиданно появился Мармелад с мёртвой мышью в зубах, которую он положил на мою туфлю. Я стряхнула мышь как можно осторожнее, чтобы не оскорбить чувств Мармелада, – он был очень необычным котом.
– Как мило! – воскликнула миссис Финней. – Он принёс вам подарок, чтобы извиниться за своё грубое поведение. Хороший, хороший котик!
В этот момент послышался какой‑то шум в задней части дома, и вскоре к нам подошёл долговязый старик. Он выглядел очень подвижным для своего возраста, но его руки и ноги двигались несколько странно, точно у робота. Несмотря на лето, старик был одет в тёмный деловой костюм, потёртый от времени и грязный на коленях. Без предисловий он объявил высоким, пронзительным голосом:
– Сегодня придут за отпечатками пальцев, так что мы закроемся на несколько дней. Все зависит от того, как пойдёт расследование.
Миссис Финней сказала:
– Это мистер Тиббит, наш уважаемый хранитель. Он был моим директором, когда я преподавала в начальной школе… Раз уж вы здесь, мистер Ти, я хотела бы поехать в больницу, чтобы узнать, как там миссис Шеффилд.
– С ней всё в порядке. Ей обеспечен хороший уход, – прокричал старик. – Но ничего нельзя знать наверняка. В её возрасте такой удар может иметь серьёзные последствия. – Он посмотрел на левую руку миссис Финней. – Вам нужно чем‑нибудь смазать ваши царапины, Рода. Как Мармелад? Ему уже лучше?
– Он становится менее враждебным, – подала я голос. – Преподнёс мне мышь несколько минут назад.
– Он был ужасно взбудоражен, когда я пришёл сегодня утром, – сказал мистер Тиббит. – Орал, шипел и метался по полу, как тигр в клетке. Жаль, что он не может поведать нам, что произошло прошлой ночью. Я только из полицейского участка. Кратко изложил им всё, что знал. В этом городе когда‑то был лишь один полицейский: он помогал детям переходить главную улицу и подвозил в субботу по вечерам пьяниц домой. Потом стали приезжать туристы, и нам пришлось купить три полицейские машины.
Словоохотливая Рода Финней удалилась, оставив меня с не менее словоохотливым мистером Тиббитом. «Теперь‑то, – подумала я, – я смогу задать вопросы и получить ответы».
– Вы думаете, это были заезжие вандалы?
– Нет, обвинить в этом туристов мы не можем. Есть кое‑что, что я не хотел упоминать при Роде, не хотел снова вызывать «скорую помощь». Вы слышали о трёх осужденных, сбежавших вчера?
Я стала вспоминать вчерашние сообщения по радио.
– Один из них – член семьи Локмастеров, – сказал мистер Тиббит.
– Дэннис‑Разочарование?
– Вижу, Рода уже разболтала семейные секреты. Двух других поймали на болотах, а Дэннис всё ещё в розыске. Он далеко не уйдёт, ведь он недостаточно умен.
– Так, полагаете, это Дэннис разгромил гостиную?
– В этом нет никаких сомнений. Он знал, как попасть в дом, – через скат, по которому доставляли уголь в прежние времена.
– Это что, возмездие за то, что его лишили наследства? Тогда почему он ограничился только гостиной? Почему просто не поджёг дом?
– Недостаточно сообразительный, чтобы до такого додуматься. Полиция нашла отвертку, которой он, по их мнению, намеревался испортить портрет своего отца над органом. Это больной парень. Но что бы он ни пытался сделать, кот остановил его. Знаете ли, эти острые когти могут разрезать вену. Как я себе представляю, Дэннис крался в темноте и наступил Мармеладу на хвост.
– Значит, ваш официальный мышелов работает по совместительству и охранником?
– Ну, это моя версия, – сказал Мистер Тиббит, и в его узких глазах заплясали огоньки. – Когда Мармелад не спит, он большую часть времени проводит, наблюдая за задней стороной органа. Думаю, там есть мышиная нора. Он всегда очень волнуется, когда я затыкаю одну из его мышиных нор, но я никогда не видел его таким сумасшедшим, как сегодня утром.
– Не удивительно! – воскликнула я. – Он думал, что кто‑то угрожает его запасам.
– Давайте проведём эксперимент, чтобы проверить мою версию, – предложил мистер Тиббит, направляясь к гостиной быстрым аллюром. Я пошла за ним. Кот был там – наблюдал за органом. Тело зверька было подобрано, а голова вытянута вперёд. Он концентрировался.
– Идите к органу – велел мне мистер Тиббит, – посмотрим, как кот отреагирует,
– Вы шутите? – запротестовала я.
Но отставной школьный директор не шутил, и я неохотно прошлась по комнате. Мармелад пошевелил ушами. Он слушал. Я подошла ближе – он повернул голову. Увидев меня, он вскочил и угрожающе сверкнул жёлтыми глазами.
– Не останавливайтесь, – командовал мистер Тиббит со своего безопасного места.
Кот выгнул спину, выпустил свои жуткие когти и распушил хвост, И это животное совсем недавно терлось о мои ноги и принесло мне мышь в подарок! Я сделала ещё один шаг, и кот превратился в воющего, шипящего маньяка. С криком я побежала обратно в безопасное место, перевернув что‑то по дороге.
– Видите? Я был прав, – заявил мистер Тиббит.
– Спасибо большое, – сказала я.
В течение нескольких недель, последовавших за локмастерским приключением, я исследовала ещё десять музеев штата. Недостаток картин старых мастеров, алмазов из африканских копей и изделий Фаберже они воспринимали вполне спокойно. Хранители только говорили: «Пожалуйста, распишитесь в книге для посетителей, спасибо за визит». Никаких воющих мышеловов или окровавленных ковров.
В каждом городе я внимательно читала местные газеты, слушала некрологи и репортажи спортивных матчей по местному радио. Но так и не услышала продолжения локмастерской истории со взломом или новости о сбежавшем заключённом. И только свидетельство звучащего маленького чёрного ящика убеждало меня, что эта история мне не приснилась.
Наконец я отправилась домой и на автостраде наткнулась на указатель «Пятьдесят миль до Локмастерского музея». Я решила заехать туда. Подъехав, я увидела несколько машин у бордюра, но ни одной полицейской машины среди них не было.
Спокойные седовласые служащие музея сидели в приёмной, обсуждая артрит.
– Пожалуйста, распишитесь в книге для гостей, – сказала одна из них. – Каталоги стоят три доллара.
Гостиная была теперь в идеальном порядке, и посетители на цыпочках ходили по комнатам, разговаривая только шёпотом. Зря я высматривала Роду Финней, Мармелада и мистера Тиббита… Неужели это был сон? И маленький чёрный ящик лжёт?!
Я побродила по первому этажу, затем поднялась по двадцати четырем ступенькам, чтобы ещё раз посмотреть на ванную комнату из чёрного оникса и яйца Фаберже. И там среди персиковых бархатных портьер и персиковых атласных стульев я увидела старого человека в тёмном деловом костюме, стоящего на коленях и затыкающего мышиную нору. За его работой наблюдал холеный серый кот!
– Мистер Тиббит! – воскликнула я. – Вы меня помните? Где Мармелад?
Он, кряхтя, поднялся на ноги. – Мармелад рано вышел на пенсию, – сказал он своим тонким, высоким голосом. – Бедный кот совсем тронулся. Стал шипеть на посетителей и запугивать гидов‑добровольцев. Он так и не оправился от шока. И теперь живёт у меня.
– Он не скучает по своей богатой мышиной диете?
– Нет, что вы! Он никогда не ел мышей. Он только профессиональный мышелов. Гиды всегда кормили его обычной кошачьей едой.
– А что с Дэннисом‑Разочарованием? Я ничего не слышала!
– Он снова в тюрьме, рад сообщить, – сказал мистер Тиббит. – Они нашли драгоценности.
– Какие драгоценности?
– Ну, те драгоценные камни, которыми семья владела ещё с тысяча восемьсот пятидесятого года! Их украл Дэннис. Он тогда жил здесь и спрятал камни в доме, думая забрать, когда расследование закончится. Ювелиры по всему миру искали их, а они всё время находились в усадьбе. Совершив побег, Дэннис пришёл сюда, чтобы забрать добычу. Конечно, ему это не удалось. Ему ведь никогда ничего не удавалось.
– Кто же нашёл драгоценности? Как узнали, что они здесь?
– Позвольте мне присесть и немного отдохнуть. Старею, – проговорил мистер Тиббит в поисках стула. Мы принесли чёрную скамеечку из ониксовой ванной, и он продолжил: – Детективы обратили внимание на поведение Мармелада. У них возникли подозрения насчёт органа. Они вспомнили нераскрытое дело об украденных драгоценностях.
– Но Мармелад интересовался мышами, а не музыкой.
– В общем, они привели эксперта по органам и сказали ему об отвертке. Полиция обнаружила её около инструмента, возле семейных портретов. Вы помните? Это был ключ! Эксперт вынул винтики и приоткрыл крышку. Там‑то они и лежали, алмазы и изумруды, целое состояние!
Я выключила магнитофон и попрощалась с мистером Тиббитом. Когда я спускалась по двадцати четырём ступенькам, он крикнул мне вслед:
– Не пишите об этом ни слова в своей книге!

ТЁМНЫЙ КОТ

Только Дак Ван знает настоящую причину своего поведения той ночью на залитой лунным светом тропинке. Коту не хочется быть героем. Он просто делает то, что необходимо, чтобы обеспечить себя едой, теплом, удобствами, покоем и получить радость от почесывания за ухом. Но Дак Ван – сиамский кот. Это порода, которая отличается интеллектом и редкой преданностью.
Его всегда называли тёмным котом, потому что мех его был необычно темного коричневого оттенка. Шелковистая спинка почти не отличается от коричневых ушей и такого же хвоста. Только мягкое брюшко – бледное. Дак Ван крупный кот. Его сила переливается под гладкой шерстью, а раскосые глаза полны сапфировой таинственности.
В раннем возрасте в кошачьем питомнике Дак Ван наслаждался едой, теплом, комфортом, вниманием, но больше всего покоем. А потом, когда кот повзрослел, его отдали в чужие руки, я он в первый раз столкнулся с враждебностью и злом.
Когда его отдавали новому хозяину, нежный знакомый голос сказал:
– Дак Ван – особенный кот. Я бы не продала его никому, кроме тебя, Хильда.
– Ты же знаешь, я позабочусь о нём, Элизабет.
– А как твой муж? Он любит животных?
– Он предпочитает собак, а я обожаю кошек. Джек почти всё время отсутствует. Его стройки, кажется, разбросаны по всему штату.
– Честно говоря, Хильда, я не понимаю, как ты выносишь жизнь в деревне. Ты была такой активной, когда жила в городе.
– Там действительно одиноко, но меня спасает пианино. Я бы с радостью давала уроки музыки детям фермеров.
– Так за чем же дело стало?
– Джеку не нравится эта идея.
– Но почему, чёрт возьми, он возражает?!
Хильда выглядела смущенной.
– Ну, он немного странный в отношении некоторых вещей… Надеюсь, Дак Ван любит музыку. Коты как, существа музыкальные?
Элизабет всматривалась в лицо своей старой подруги.
– Хильда, у вас с Джеком всё в порядке? Я за тебя беспокоюсь.
– Конечно, всё в порядке… Я должна идти, а то не успею на автобус. Надеюсь, кот не будет возражать против небольшой поездки.
Дак Ван обнюхивал незнакомые туфли и пытался справиться со шнурками. Он никогда не видел шнурков с маленькими кисточками. Хильда сказала:
– Не правда ли, это восхитительно, Элизабет? Он развязывает мои шнурки.
– Я завяжу их тебе.
– Спасибо. – Послышался вздох, – Ну не ужасны ли эти туфли? Врач говорит, что я никогда больше не буду носить модельных туфель.
– Это было ужасное происшествие, Хильда, во многих отношениях. Счастье, что ты осталась жива.
– Знаешь ли, в этом не было вины Джека.
– Да, ты мне говорила. Всё ещё болит?
– Не очень сильно, но хромота останется навсегда. Это одна из причин, почему я уединённо живу в деревне.
И Дак Вана отдали. Он выразил отчаянный протест, но, очутившись в закрытой корзине, он удобно устроился там и во время поездки вёл себя хорошо. Изредка его успокаивали добрые пальцы, проникавшие в корзину, и он милостиво разрешал погладить себя за ушами и потрепать по спине.
Дак Ван попал в небольшой деревенский дом с окнами, выходящими на лощину. Это был новый уютный мир обогревателей, широких подоконников, украшенных бахромой ковров, мягких стульев и большого пианино.
Вскоре он почувствовал, как приятно сидеть где‑нибудь наверху в своей коробке с полуоткрытой крышкой, но и это было ещё не всё. После того как выключали свет, хозяйка брала его в мягкую постель. Он слышал успокаивающее биение её сердца и быстро засыпал.
– Хильда, говорю тебе в последний раз – убери это животное из нашей постели!
– Он тебе не мешает, Джек. Он лежит рядом со мной.
– Я не потерплю его в своей комнате! Закрой его в подвале.
– Там сыро, он будет мяукать всю ночь.
– Ладно, если этот кот тебе дороже, чем я, пойду на софу.
– Не утруждай себя. Я лягу на софе.
– Спасибо.
– Я знала, что тебе по нраву эта идея.
– Не хлопай дверью.
Дак Ван спрыгнул с тёплой кровати и последовал за мягкими тапочками, медленно спускающимися по ступенькам. Шаги были очень осторожными. Уши кота прижались, а шерсть поднялась жёстким гребнем.
Ему не нравились громкие голоса, а напряжение, которое он ощутил в спальне, заставило его почувствовать себя не в своей тарелке.
Ссоры были не единственным неудобством во время уикендов. Были ещё пинки. Нигде на полу Дак Ван не чувствовал себя в безопасности. Он любил растянуться на ковре в лучах солнца. Пол являлся местом его отдыха, и ногам следовало бы считаться с этим. Но по уикендам его права игнорировались.
Однажды в субботу он проснулся с воем, когда кто‑то больно наступил ему на хвост, а на следующий день получил жестокий пинок в живот в то время, как он спокойно лежал в центре холла.
– Чёрт побери этого кота! Я наступил на него! Я мог бы сломать ногу! Хильда, ты меня слышишь?
– Нужно смотреть под ноги. Ты снова выпил?
– Ты больше думаешь об этой вонючей твари, чем обо мне.
– Он пахнет лучше, чем сигары, которые ты куришь.
– Это мой дом, и я буду курить что мне нравится и ходить где хочу, и если эта блохастая тварь её будет держаться от меня подальше…
– Ты говоришь, как те дрянные люди, с которыми общаешься.
– Если он не будет держаться от меня подальше, я утоплю его!
– У него нет блох, и ты не посмеешь его тронуть. Он мой. Я больше не хочу страдать от одиночества в этом Богом забытом месте. Ты не знаешь, что значит быть одной всю неделю…
– Какая муха тебя укусила? Сначала ты просишь купить всякие приспособления, облегчающие работу, а потом стонешь, что тебе нечего делать. Почему бы тебе не печь пироги, вместо того чтобы покупать их в магазине, если тебе так скучно?
– Прекрати ходить туда‑сюда или сними эти ужасные ботинки. Ты портишь пол.
– Попробуй постирать белье с помощью стиральной доски, если тебе так скучно.
– Я пианистка, а не прачка. Кажется, ты забыл, что я оставила карьеру, когда вышла за тебя замуж. Я решила давать уроки…
– Чтобы люди думали, будто я не могу содержать… больную жену?
– Если бы ты прекратил расхаживать туда‑сюда и послушал…
– И чтобы по дому бегали грязные фермерские дети? Через мой труп!
– Смотри под ноги! Ты чуть не наступил ему на лапу!
– Мерзкий кот!
Дак Ван старался не попадаться на глаза хозяину. Большую часть времени он проводил на улице. Ему нравилось забираться куда‑нибудь повыше, а тропинка, которая проходила по краю лощины, служила ему балконом, с которого он обозревал свою вселенную. Под крутым склоном нёсся бурный поток. Деревья таинственно шумели в перелеске.
Дак Ван мог часами сидеть на тропинке, Наслаждаясь красотой и звуками природы. Он наблюдал за листочком, летящим по ветру, вдыхал запах дикой вишни и тёплый аромат земли, согретой солнцем, пробовал горькую траву, ловил лапой насекомых, слушал шёпот ветвей и нюхал корни, пробивающие почву в поисках воды.
Его слух был настроен также на звуки дома: громкие дребезжащие голоса, хлопающие двери, топот тяжёлых ботинок на толстой подошве, с тупыми носами и высокой шнуровкой. Они заставляли его чувствовать себя слабым, маленьким и ранимым.
Когда уикенд заканчивался, кот снова чувствовал себя в безопасности. Словно зная, что в нём нуждаются, он сидел рядом на скамеечке около пианино, пока пальцы исполняли на клавишах свой танец, а нога наступала на педаль. Туфли были завязаны кожаными шнурками с кисточками, которые подпрыгивали при каждом движении.
Днём он следовал за подпрыгивающими кисточками вниз по тропинке вдоль оврага. Тропинка была ограничена с одной стороны кустами дикой вишни, а с другой – травой, свисающей с края оврага. Туфли с кисточками ходили по тропинке с перерывами, останавливаясь, чтобы отдохнуть на нетёсаной скамейке, и направлялись к проволочной ограде. Там была калитка, а за ней ещё один дом, но туфли с кисточками никогда не ходили дальше забора.
Однажды после дневной прогулки на большой круглый стол на кухне поставили одну тарелку и одну чашку, а также блюдце. Дак Ван сел на стул, чтобы наблюдая, как кусочки еды нанизывались на вилку, а потом попадали в рот.
– С тобой хорошо. Да к Ван. Ты мой лучший друг.
Кот от удовольствия зажмурил глаза.
– Ты большой, сильный, смелый, умный кот.
Дак Ван лизнул лапу и скромно поднес её к своей коричневой морде.
– Тебе нравятся крабы?
С гортанным криком Дак Ван прыгнул на стол.
– О боже! Коты не должны прыгать на обеденный стол.
Дак Ван чопорно сел, держась на разумном расстоянии.
– В этом нет ничего страшного, когда мы одни, только ты и я. Мы никому не скажем.
Всю неделю они обедали вместе, но вот наступила пятница, и Дак Ван почувствовал, что что‑то случилось.
Появились коричневая скатерть, медные подсвечники и две тарелки вместо одной. Находясь на кухне в одиночестве, кот исследовал сервировку. Место, которое он обычно занимал, было занято столовой посудой, но оставалось много места между подсвечниками. Он легко прыгнул на стол, осторожно прошёл между тонкими бокалами и устроился в самом центре стола на коричневой скатерти.
В этот момент за дверью послышались зловещие звуки: машина въехала во двор, давя гравий, и тяжёлые ботинки, которых так боялся Дак Ван, стали подниматься по ступенькам. Он сжался в комок. Грубые ботинки не смогут достать его на столе.
Дверь открылась и с треском захлопнулась.
– Эй, Хильда! Где ты, чёрт возьми? Что случилось с этой дверью?
– Я здесь. Я была наверху, одевалась,
– Зачем? Кто‑то придёт?
– Никто. Я думала, было бы хорошо…
– Что, чёрт возьми, ты сделала с этой дверью?
– Это дверца для кота. Я установила её так, чтобы Дак Ван мог входить и выходить. Она на петлях, видишь…
– Дверца для кота! Ты сломала прекрасную дверь! Кто это сделал? Кто вырезал эту штуку?
– Очень хороший человек с фермы. Он сделал её бесплатно, если тебя это беспокоит.
– Как ты познакомилась с этим человеком? Почему он работал бесплатно?
– Ну, я прогуливалась вдоль оврага, как советовал врач, а фермер ремонтировал свой забор, и мы разговорились. Дак Ван был со мной, и тот мужчина сказал, что нам нужно сделать дверцу для кота. Поэтому он пришёл с инструментами…
– Этот человек приходил сюда, когда ты была одна?
– Джек, ему семьдесят лет. У него уже тринадцать внуков. Один из них хочет учиться играть на пианино, и я буду заниматься с ним, нравится это тебе или нет,
– Сколько ему лет?
– Какое это имеет значение?
– Я хочу знать, что здесь происходит, когда меня не бывает дома.
– Не будь смешным, Джек.
– Я тебя не интересую, поэтому мне кажется, что ты от меня что‑то скрываешь.
– Это так оскорбительно и грубо!
– Ты не можешь оценить настоящего мужчину! Тебе следовало выйти замуж за одного из этих длинноволосых музыкантов.
– Джек, ты меня утомляешь. Ты переоденешься или будешь портить пол этими жуткими ботинками?
– Мне это нравится! Ты прорезаешь дыру в двери, а потом ругаешь меня за царапины на полу!
По мере того как голоса становились всё громче, Дак Ван чувствовал себя всё более и более неловко. Он нервно поежился.
– Хильда, он на столе!.. Брысь! Я убью его!
Грубая рука сбросила Дак Вана на пол, и безжалостный ботинок ударил его в беззащитный живот.
– Джек! Не смей бить кота!
– Я не потерплю паршивых котов на моём столе!
Дак Ван выскочил через дверцу на крыльцо, ненадолго задержавшись, чтобы вылизать своё дрожащее тело, прежде чем направиться к оврагу.
В сорняках, рядом с тропинкой, он свернулся в жалкий комок и прислушался к жужжанию ночных насекомых.
Скоро он услышал звук отъезжающей машины, а потом увидел туфли с подпрыгивающими кисточками. Его хозяйка хромала вниз по тропинке.
– Дак Ван! Где ты? Бедный котик! Тебе больно?
Добрые руки подняли Дак Вана и погладили. Он позволил крепко обнять себя и щёлкнул ушком, когда на него упала капля.
– Я не знаю, что делать, Дак Ван, я просто не знаю, что делать. Я больше так не могу.
Злые ботинки отсутствовали весь уикенд, и следующий, и ещё один, но незнакомые ноги стали приходить в дом. Гости приходили через калитку в конце тропинки у оврага. У них были приятные голоса, добрый смех. Они приносили маленькие подарки для Дак Вана и были осторожны, когда ходили.
Однажды после музыкального вечера гостя пошли обратно по тропинке, а Дак Ван растянулся во всю длину в центре ковра в гостиной. Вдруг он поднял голову. Послышался угрожающий звук на улице, знакомый шум тяжёлых ботинок на заднем крыльце. Они неуверенно нащупывали дорогу домой.
– Джек! Значит, ты решил вернуться! Где ты был?
– Ккккакая разззница?
– Ты снова пил.
– Я пил и думал, пил и…
Дак Ван услышал, как что‑то разбилось на кухне.
– Ты в стельку пьян! Ты даже не можешь сесть на стул.
– Я хочу найти кота. Где Вонючка? Я хочу утопить его.
– Джек, тебе лучше уйти.
Снова послышался грохот, и Дак Ван помчался через весь дом – коричневое пятнышко, метнувшееся по кухне и дальше, через дверцу. Под ступеньками заднего крыльца он свернулся клубком и прислушался к злым голосам.
– Предупреждаю тебя, Джек, не доставляй мне неприятностей. Уходи отсюда.
– Ты пытаешься выкинуть меня из моего собственного дома?
– Между нами всё кончено.
– Что ты имеешь в виду?
– Я подаю на развод.
– Ооо! Теперь я могу повеселиться,
– Ты уже достаточно повеселился, как ты это называешь. Я знаю всё об этом грузовике, в котором ты живешь. Я знаю, что происходит, когда ты уезжаешь. Ты и твои бродяжки…
– Валяй, подавай на развод. Никому ты не нужна. Никто не захочет калеку!
– Ты был пьян за рулем и сделал меня калекой! И ты заплатишь за всё сполна.
– Ты, проклятая ведьма!
– У тебя не останется и доллара на бродяжек, ни одного, когда суд расправится с тобой!
– Ты, уродливая ведьма! Я тебе все пальцы переломаю!
– Не трогай меня!
– Я тебя убью…
– Прекрати!.. ПРЕКРАТИ…
Дак Ван услышал крики и удары. Потом он увидел туфли с кисточками, хромающие от дома в ночь. Они направлялись к оврагу быстрее, чем обычно. Поспешив за ними, он услышал всхлипы и стоны, когда ноги неровно подскакивали на тропинке. Дорожка была белой в лунном свете, она извивалась между кустами вишни прямо в черноту оврага.
А в доме продолжались грохот и вопли. Потом Дак Ван увидел грубые ботинки, которые нетвёрдо пошли через двор к белой тропе вдоль оврага.
Впереди него в панике бежали туфли с кисточками, а за ним грохотали страшные ботинки. Кот прижал уши, и его гладкий хвост превратился в пушистое перо. Он остановился на тропинке и выгнул спину.
Затем безотчетно, с неожиданной вялостью Дак Ван лёг на тропинку. Там, где он растянулся, от куста вишни была тень, пересекающая залитую лунным светом тропинку, и в этой луже темноты Дак Ван стал невидимым пятном тёмно‑коричневого меха.
Ботинки подходили ближе, голос ревел.
– Я достану тебя, ведьма! Я тебя сейчас убью!
Дак Ван закрыл глаза. Ноги приблизились, и ботинки споткнулись об него, ударив в незащищённый бок. С воем кот вскочил как раз в тот момент, когда ботинки оступились… Послышался звук падающих камней в овраге, а потом только плеск бурного потока внизу. Кот стал зализывать раненый бок.
Только Дак Ван знает причину своего поведения той ночью на тропинке над оврагом. Он совсем не мстительный и не герой, но Дак Ван сиамский кот, и, когда люди говорят о происшествии в овраге, его сапфировые глаза ярко вспыхивают.

ИСТ‑САЙДСКАЯ ИСТОРИЯ

Интервью с миссис П. Г. Р. было записано в Государственной резиденции в декабре 1985 года для Проекта устной истории Гаттвиллского общественного колледжа. 

– Да, конечно, я буду счастлива поделиться с вами воспоминаниями о двадцатых годах. А что конкретно вас интересует, дорогая?
– Каково было женщинам двадцатых? 
– О, великолепно! Мы недавно получили возможность голосовать, понимаете? Мы стали носить короткие стрижки и юбки выше колена, некоторые даже жгли нижние юбки. Мои родители были в шоке, потому что я танцевала чарльстон, он считался неприличным танцем, курила сигареты в длинном мундштуке и старалась быть худенькой.
Лучше всего было то, что мы смогли сами выбирать себе карьеру, и не только преподавание в школе и стенографию. Мы чувствовали себя великолепно, на плаву, разве вы не понимаете?
– Какие профессии вас прельщали? 
– Реклама… журналистика… торговля… книгопечатание и так далее. Я хотела стать коммерческим художником и никогда не забуду свою первую работу в рекламном агентстве. Оно находилось через улицу от Кошачьего каньона. Вы знаете о скандале в Палас‑театре? Конечно не знаете. Вы ещё слишком молоды.
– Что такое Кошачий каньон? 
– Это огромная яма, наполненная бездомными котами! Сначала газеты называли его гражданским позором и памятником коррупции. А всё началось, когда снесли Палас‑театр. Но сначала позвольте мне позвонить, чтобы принесли чай… Алло, Мари? Принесите нам в сто пятый чай и пирожные. Две чашки, пожалуйста. У меня гостья. Спасибо, Мари.
Так о чём я говорила? Ах да. Палас‑театр. Он походил на греческий храм и славился своей акустикой. Все великие имена перебывали там – Карузо, миссис Бэрримор, божественная Сара, все‑все.
– Где он находился? 
– Прямо в городе, в деловой части, в Ист‑Сайде. Там, где сейчас автострада. В двадцатые годы в деловой части города было все цивилизованно, чисто и безопасно. Преступлением было сносить Палас‑театр, но какие‑то спекулянты захотели построить огромный двадцатидвухэтажный офис
– И никто не пытался их остановить? 
– Несколько человек писали гневные письма в газеты, но таких демонстраций, как сегодня, никто не устраивал.
В общем, они снесли театр и вырыли огромный котлован для нового небоскрёба. Только начали возводить фундаменту как город положил конец работам. Не только проект небоскрёба, но и вся инженерная концепция были признаны ошибочными! Один из директоров растратил много денег, пошли судебные разбирательства и процессы, разоблачения взяточничества и самоубийства Это тянулось долгие годы. Котлован обнесли забором, и вот тогда произошло нечто странное. Все дикие и бездомные коты города облюбовали эту большую яму, наполненную кусками бетона, как в своё время облюбовали кладбища в Париже и руины в Риме. Вы были в Европе, дорогая? Вы должны побывать там, пока молоды.
– Как отреагировала общественность на это вторжение? 
– Ну, люди начали приходить в Ист‑Сайд, чтобы посмотреть на полчища котов, копошащихся в котловане, он стал настоящей Меккой для туристов. И тогда один местный фельетонист назвал его Кошачьим каньоном, и город построил специальный зрительный забор.
– Что такое зрительный забор? 
– Простой деревянный забор с тремя горизонтальными перекладинами. Верхняя перекладина была широкой, как полка, так что зрители могли облокотиться на неё для удобства или поставить корзины с едой и термос. Люди, работавшие по соседству, устраивали здесь ланч.
Коммерческие здания вокруг каньона имели четыре и пять этажей и были без лифтов! В зданиях размещались маленькие гостиницы, уютные ресторанчики, магазины одежды, картинные галереи, шляпные салоны. Вы, без сомнения, никогда не видели шляпный магазин, моя дорогая, но в те дни они были важнее, чем заправочные станции. Мы все носили шляпы, и лишь немногие из нас имели собственные автомобили.
Рекламное агентство находилось наверху, над картинной галереей, выходящей на Кошачий каньон, и в свой первый рабочий день я едва дождалась обеденного перерыва, чтобы с альбомом для эскизов отправиться к котловану.
Котлован был глубоким, дно покрывали бетонные плиты с выступами, через трещины пробивались сорняки. Дикие коты скакали там, как горные козлы, они охотились друг за другом, жевали сорняки и нежились на солнце.
Там была одна пушистая белая кошка, которая отличалась от других. Ещё молоденькая, я видела, она не резвилась с другими котятами. Она сидела на высокой плите на солнце, очень спокойная и отчуждённая, словно принцесса на троне.
Я стояла у забора, рисуя её, когда подошёл молодой человек и стал рассматривать мои эскизы.
– У вас очень хорошо получается, – сказал он. – Вы из картинной галереи?
– Нет, – ответила я. – Я только что начала работать в рекламном агентстве. Я обожаю этот забор. Это просто гениальная идея.
– Спасибо, – поблагодарил он. – Его дизайном занималась моя фирма. Я архитектор. – Это был приятный молодой человек, и я подумала, что архитекторы ужасно привлекательны. Он фотографировал каньон одним из тех маленьких фотоаппаратов, которые продавались за один доллар. К вашему сведению, моя дорогая, они фотографировали лучше, чем некоторые из сегодняшних сложных штуковин.
– Я никогда не устаю смотреть на абстрактную архитектуру этого котлована, – сказал молодой человек, – плоскости, углы, подъёмы, спуски. Как миниатюра средневекового города.
И он поведал мне о том, что коты с одной стороны котлована никогда не смешиваются с котами другой стороны, только по ночам иногда делались исключения. Когда луна входила в определённую фазу, оба племени встречались на бетонной плите в центре и разыгрывались целые баталии.
Коты с другой стороны не отличались разнообразием – серые, но с нашей стороны были рыжие, чёрные, коленкоровые, серо‑белые – в общем, всевозможные сочетания. Архитектора звали Пол, а кошачьи племена он называл Серые и Пёстрые. Пол сказал:
– Если приходить сюда достаточно часто, то можно легко определить, кто тут король, а кто – подданные. Король Пёстрых – это свирепый чёрно‑белый кот.
Тогда я сказала:
– Та маленькая кошечка, которая сидит на плите, – принцесса. Она очень отличается от других – не ловит бабочек, не играет с другими котятами. Она просто сидит на своём троне, и её посещают красивые мысли. Когда она спускается вниз, то идёт медленно, царской походкой.
А теперь, дорогая, наш чай… Спасибо, Мари… Надеюсь, пирожные шоколадные… Так и есть! Мы не знали этого лакомства в двадцатые годы.
– А как коты добывали себе еду? 
– Еду? О, они выбирались из каньона и попрошайничали у служебных входов в рестораны. Я уверена, что они ловили мышей и крыс на улицах и исследовали мусорные корзины. Конечно, с ними делились обедом зрители у забора. Я видела котов, поедающих пончики, виноград, оливы, сандвичи с ореховым маслом, вареные яйца – всё, что им предлагали.
Иногда они заводили друзей среди посетителей, и их забирали домой. Я тоже хотела взять белую кошечку, но мой квартирный хозяин был тиран, он не разрешал заводить домашних животных. У Принцессы были небесно‑голубые глаза! Я увидела это однажды, когда взяла с собой театральный бинокль. Я рассказала об этом Полу, а он мне ответил, что ему нравятся женщины с голубыми глазами. Видите ли, моя дорогая, мои глаза прежде были ярко выраженного голубого цвета. Боюсь, они потускнели с возрастом.
– А что делали коты в плохую погоду? 
– Там имелись укромные уголки и скважины, в которых они могли укрыться, а зимой в каньон привозили сено – это обеспечивало им некоторую защиту. Они были очень выносливыми.
Но позвольте мне рассказать вам о медсестре! Когда я во второй раз встретила Пола у зрительного забора, мы болтали о моей любимой кинозвезде. Вы когда‑нибудь слышали о Френсисе Бушмене? Его называли самым красивым мужчиной в мире. В общем, мы говорили о его представлении в Бен Хур, когда появилась незнакомка. Она вышла из трамвая, неся два больших пакета. Её одежда была потёртая и бесформенная, на ней были мужские спортивные туфли. Выглядела она как ведьма.
– А вот идёт няня, – сказал Пол. – Она приходит почти каждый день.
Хотя на заборе повсюду висели таблички «Прохода нет», женщина протиснулась между прутьями забора и спустилась в каньон. Там она начала осматривать котов. Один хромал, и она что‑то вытащила из его лапы пинцетом. Она закапывала глазные капли и что‑то делала ватными тампонами. Если кот выглядел апатичным, она проталкивала таблетку в его горло. Наконец она приблизилась к Принцессе и дала ей что‑то. Я подумала, это лакомый кусочек, достойный королевы, нечто вроде жареного фазана. Но чем бы то ни было, белая кошечка с готовностью проглотила это.
– Медсестре платил город? 
– Нет, она была добровольным опекуном – очень профессиональная и без эмоций. И очень таинственная. Пол говорил, о ней была газетная статья, но она немногое приоткрыла. Женщина жила на ферме в пригороде. Если она находила мёртвого кота в каньоне, то забирала его и хоронила. Некоторые считали её эксцентричной миллионершей. Вы знаете, как распространяются слухи. Другие говорили, что она госпитальная медсестра, обвинённая в убийстве из сострадания. Третьи клялись, что она жена врача, застрелившая своего мужа за неверность, и теперь отбывает условный срок. Правды мы так и не узнали.
После того как закончилось лечение Пёстрых, сестра пересекла поле брани и сделала то же самое с Серыми. Потом она выбралась из дыры и прошла вдоль забора с жестяной консервной банкой в протянутой руке.
– Пенни на лекарство? Пенни для котиков? – Голос её был удивительно хорошо поставлен.
Однажды я спросила её о маленькой белой кошечке. Почему она так отличается от других? Такая замкнутая, такая отчуждённая? Медсестра удивилась.
– Беленькая? – переспросила она. – Но она же слепая.
Я была ошеломлена.
– Как она попала сюда? – спросила я.
– Какой‑то сукин сын бросил её, – ответила медсестра.
Было что‑то в этой слепой бедняжке, от чего сжималось моё сердце. Я умоляла хозяина позволить мне принести её домой, но он был твёрд как камень. В офисе мой мольберт стоял у северного окна, выходящего на каньон, и, когда я отрывалась от работы, чтобы дать отдохнуть глазам, я автоматически смотрела на шарик белого меха, контрастирующий с серым бетоном и зеленью.
Однажды я стала свидетельницей интересного происшествия. Молодой кот из Серых смело пересёк поле средь бела дня. Я поняла, что он молодой, потому что он был худой и мускулистый, – симпатичный кот с бойкими ушами и несколько нахальный.
Он направился к Принцессе, сидевшей на освещённой солнцем плите, и подошёл к ней очень близко. Конечно, она не могла его видеть, но я знаю: она наверняка почувствовала его присутствие. Он посидел так с минутку, а потом метнулся назад, словно его ударили.
После этого я часто наблюдала визиты очаровательного Принца и однажды увидела, как они с Принцессой соприкоснулись носами. Это было так романтично и грустно, что мне захотелось плакать.
Думаю, я пребывала в сентиментальном настроении, потому что наша дружба с Полом достигла ненормальной стадии.
– А что люди делали на свиданиях в дни вашей молодости? 
– О, мы с Полом иногда обедали в уютном ресторане. За доллар можно было отведать пять блюд! Мы ходили в джаз‑клуб или в кино. Кинотеатры пользовались тогда большой популярностью, но фильмы были немые и чёрно‑белые, а актеры выглядели так, будто их напудрили мукой. Иногда Пол приходил ко мне домой, и я готовила курицу по‑королевски. Потом мы слушали симфонический концерт – прямую трансляцию! Радио в те дня было совсем другое.
– У вас с Полом были другие отношения? 
– Не те, что вы, молодые люди, под этим подразумеваете! Мы наслаждались старомодным ухаживанием. Это девки были циничными я позволяли себе всё что угодно, но я была безнадежно романтичной. Ой, я теряю нить моего повествования…
– Серый кот и слепая кошечка соприкоснулись носами. 
– Да, такая вот ласка! Было начало октября, и дни становились всё холоднее. Опадали листья, и у меня возникло тревожное ощущение, что это конец чего‑то. Пол уехал в Чикаго по делам на несколько дней, уехал на автомобиле, вместо того чтобы поехать на поезде. Я смотрела, как он удаляется, и почувствовала себя очень одинокой.
Очаровательный Принц перестал приходить к Принцессе. Работая за своей доской, я постоянно выглядывала в окно и знала, что уже несколько дней не было встреч между ними. Она сидела на бетонной плите, безнадежно ожидая его, и я чувствовала, что она очень скучает.
И вот однажды… Принцесса исчезла! Её не оказалось на обычном месте, да и нигде в поле зрения. Мой взгляд постоянно возвращался к этому бетонному пейзажу в поисках привычного пушистого комочка. Где же моя беленькая! После работы я ходила вдоль каньона, надеясь увидеть её, но тщетно. Что могло произойти?
На следующее утро я поглядывала на каньон из моего окна, пока медсестра не вышла из трамвая с двумя большими сумками. Тогда я полетела вниз, лавируя между машинами и делая знаки, чтобы она подождала меня.
– Вы помните маленькую белую кошечку? – закричала я, задыхаясь, – Где она? Я не могу её найти!
– Ах, та кошечка, – сказала грустно медсестра. – Она умерла. Я похоронила её вчера.
Слезы застлали мне глаза,
– О нет! – воскликнула я. – Что с ней произошло?
– Она съела какой‑то ядовитый сорняк, – сказала медсестра. – Некоторые из них очень ядовиты, и коты знают, что их нельзя трогать.
– Но она не могла их видеть, – рыдала я. – Она не могла отличить их!
– Она всё знала, – сказала медсестра. – Они всё знают. Это могучий инстинкт.
Я вернулась в офис и рыдала, пока директор не отправил меня домой. Позже вечером я всё ещё горевала, слоняясь по квартире, как вдруг зазвонил телефон. Это был Пол! Он вернулся домой, всё обошлось без происшествий. Поездка оказалась удачной. Но он очень скучал по мне. Прежде чем я поделилась своими грустными новостями, он рассказал удивительную историю.
Он уже выехал из Чикаго и был в пути, когда мотор его машины перегрелся. Они всегда перегревались, знаете ли. Пол остановился, чтобы налить воды в радиатор, и стал сдвигать крышку радиатора, вот тут‑то он и услышал жалобный вой. Он открыл капот – оттуда молниеносно выскочил кот и бросился в кусты. Пол искал его, но не смог найти. Он был уверен, что это очаровательный Принц из каньона. Вероятно, он забрался в машину погреться, когда та была припаркована возле офиса Пола.
– Но вы же не можете знать наверняка, так ведь? На свете много серых котов. 
– Подождите, пока не дослушаете историю до конца, моя дорогая… На следующий день мы с Полом встретились у зрительного забора днем. Медсестра делала свой обход. Некоторые коты выбрались из котлована, чтобы выпросить кусочки из корзины. А внизу серый кот шёл по полю.
– Вот он! – закричала я.
У него был жалкий вид. Костлявый и грязный, с разорванным ухом и запёкшейся на спине кровью, он передвигался с трудом, останавливаясь через каждые несколько шагов и поднимая больную лапу. Он направлялся на сторону Пёстрых.
– Сколько же он прошёл! – воскликнула я. – Мили и мили! Как ему удалось? Он явно умирает с голоду. Сразу видно, с ним случилось что‑то ужасное. Заметила ли его сестра? Может ли она сделать что‑нибудь для него?
– Не обжёг ли он лапы, когда был в машине, – в задумчивости проговорил Пол. – Посмотри на него! Куда он идёт?
Конечно, он искал свою Принцессу. Раненый кот с трудом ковылял к плите, где они обычно встречались. Не найдя подружку, он развернулся и с трудом стал подниматься на улицу. Я направилась к нему.
– Не трогай его, – остановил меня Пол. – Он идёт к проулку за рестораном. Он найдёт еду и умоется. Язык кота – лучшее лекарство для него.
Когда раненый кот, хромая, миновал нас, я сказала:
– Никогда больше не пойду к забору. Я слишком сентиментальна. Попрошу преподавателя перенести мою доску к другому окну…
В эту минуту раздался визг тормозов на дороге, послышались крики пешеходов. Мы обернулись. Кто‑то бежал к забору, крича:
– Сестра! Сестра!
Пол побежал к месту аварии, резко крикнув мне:
– Не ходи! – Потом увёл меня в противоположном направлении. – Не смотри.
Это было шестьдесят лет назад, а я так и не могу забыть.
– Это очень грустная история. 
– Да, моя дорогая, очень грустная. Но есть и эпилог.
Я вышла замуж за своего молодого архитектора. Как вы думаете, какой свадебный подарок он мне сделал? Он подарил мне котят. Один был серый, а другая – белая и пушистая. Я назвала их Ромео и Джульетта.

ТИПСИ И ОТДЕЛ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ

Интервью с мистером К. В. было записано в Доме старых моряков в ноябре 1985 года для Проекта устной истории Гаттвиллского общественного колледжа. 

– Я достаточно стар и помню времена великой депрессии. Гербер Гувер, сухой закон, суповые кухни, аннулирование. Я всё это помню. Если хотите знать, всё было тогда круто, мальчик мой. Я мыл посуду, подметал улицы – делал всё, что только мог. Трудился весельщиком на лодках, до того как снесли береговую линию и построили эти роскошные небоскрёбы с фонтанами, деревьями и подобной ерундой.
– На что была похожа береговая линия в тридцатые годы? 
– На Франт‑стрит всюду были доки и мастерские. За ними находились дома, мясные рынки, кондитерские, несколько церквей, школа. Все друг друга знали. Слепые свиньи тоже обитали тут, но только до аннулирования. Приятное соседства В школе имелась одна из этих винтовых пожарных лестниц. Выглядела как большая жестяная бочка. Всего этого нет теперь.
Парень один ко мне приходил на прошлой неделе. Когда‑то работал мясником на рынке Ника, что на береговой линии. «Жирный» мы его звали. Он всё такой же жирный, как свинья, и курит свои вонючие сигары. Мы поболтали о прежних днях. Гамбургер – тринадцать центов фунт. Троллейбусы, поездка – пять центов. Жирный говорит мне:
– Держу пари, ты не помнишь Типси и Отдел здравоохранения.
Я в ответ:
– Готов держать пари, что помню. Я своим внучатам рассказывал про Типси. Теперь они станут про неё рассказывать и после того, как мы с тобой сыграем в ящик.
– А что вы рассказали внукам? 
– Как Типси заставляла нас смеяться, когда было не до смеха. Никакой работы. Никакого пособия по безработице. Нечем было платить за квартиру. Некоторые ребята помирали с голоду. Все прелести депрессии, мой мальчик. Но Типси умела рассмешить нас.
– Кто такая Типси? 
– Самая забавная из кошек! Она ошивалась около рынка Ника, охотясь за мышами. У них тогда ещё не было этой красивой кошачьей еды. А нам бы самим себя прокормить. Коты и собаки в те дни насмерть боролись за каждый кусок.
– Какая связь между Типси и Отделом здравоохранения? 
– Вот теперь и начинается история! Я был там, когда инспектор впервые увидел Типси. Я пошёл на рынок Ника, чтобы взять еду в кредит и потрепаться с Жирным. Миссис Ник сидела за кассовым аппаратом, насупившись, как бульдог. Ника всё ещё не было, он уехал на поиски нелегального спиртного. А Типси, которая находилась в витрине прямо среди моркови и капусты, умывалась. Самое чистое существо во всём магазине, если хотите знать.
В общем, тут входит этот парень в коричневом костюме, белой рубашке и при галстуке. Выглядит прямо как из Сити‑Холла. А в руках большая толстая книга в чёрном переплете. Он сунул свой нос в холодильник для мяса, обнюхал всё в задней комнате и записал что‑то в свою книгу. Затем он кисло посмотрел на Типси, но она и глазом не моргнула, только почесала за ухом.
Тут парень говорит миссис Ник:
– Даю вам две недели, чтобы вычистить магазин и избавиться от животного.
Миссис Ник свирепо посмотрела на него.
– Животное? Вы говорить мне про животное? – Она не очень хорошо изъяснялась по‑английски.
– Избавьтесь от кота! – повторил инспектор громко и отчетливо – Кота в витрине!
Миссис Ник встает со стула, как задиристый петух.
– Я не избавляться от кот.
Инспектор говорит:
– Постановление городских властей, мадам. Никаких котов в продуктовых магазинах.
Миссис Ник в ответ:
– Ха! Город любить мыши больше в продуктовом магазине?
– Поставьте мышеловки! – советует инспектор. – Если животное будет здесь через две недели, вы заплатите штраф десять долларов.
Она хлопает по кассе и машет десяткой:
– Я платить сейчас, Я сохранять кота.
– Мне не нужны ваши деньги, – говорит инспектор. – Я просто сказал вам, чего требует закон. Избавь‑тесь‑от‑ко‑та!
– Я давать двадцать. – И она машет двумя десятками.
В общем, тут выходит Жирный из‑за мясного прилавка, пыхтя своей сигарой на миссис Ник – она была его тёщей, – и говорит ей:
– Видишь? Я был прав. Ты должна избавиться от этой вонючей кошки. Её нужно утопить.
– Она пахнет лучше, чем ты, – заявляет она.
Порки пытается объяснить инспектору:
– Она из Старого Света. Я устал ей повторять, что нельзя заводить здесь котов, которые к тому же сидят на овощах. Это антисанитария.
– Ха! – восклицает миссис Ник Порки. – Ты ходить и сделать какой‑нибудь санитарный гамбургер, но только чтоб без вонючей сигары.
– Почему она была такая упрямая? 
– Если хотите знать, Типси помогала ей в бизнесе. Кошка сидела в витрине и хватала мух, но это выглядело так, будто она машет и зазывает людей из‑за витрины. Дети страшно радовались. Приходили в магазин потратить свои пенни. Взрослые тоже над этим посмеивались. Было приятно видеть улыбки во время депрессии.
– Почему кошечку назвали Типси? 
– Это забавно. Она была белая, с чёрным пятном на одном ухе. Получалось, будто чёрная шляпа сдвинулась на одно ухо. Это придавало ей вид подвыпившего гуляки. Но самое смешное то, что она ещё и пошатывалась при ходьбе. Наверное, что‑то было не в порядке с её лапами.
– Она всё ещё находилась в магазине, когда инспектор вернулся через две недели? 
– Рассказываю, что произошло. Жирный вечно цапался со своей тёщей и намерен был избавиться от кошки. В общем, однажды вечером, после того как миссис Ник пошла наверх спать, он сунул Типси в картонную коробку и отнёс её в аптеку. Я как раз покупал мороженое, когда вошёл Жирный, Тогда можно было взять тройную порцию за пять центов с тремя наполнителями: шоколад, ваниль и клубника.
– Эй, Сэм, – говорит Жирный аптекарю. – У тебя есть проблемы с мышами? Я нашёл хорошего мышелова.
– Я не хочу никаких котов, – ответил Сэм.
Но Жирный всё равно вытряхнул Типси из коробки. Она заковыляла, шатаясь, по комнате, будто в стельку пьяная. Посетители гикали и улюлюкали; «Типси» означает «подвыпивший».
– Ты должен её оставить, Сэм.
Типси осталась. Чувствовала она себя как дома, поймала парочку мышей, а потом пристроилась на чистых полотенцах за садовым фонтаном.
Сэм всегда играл с нами в карты в задней комнате салуна Гасса. Он рассказал, что произошло на следующий день. Типси развлекала посетителей, когда вошёл человек из Отдела здравоохранения. Он посмотрел на Типси долгим, тяжёлым взглядом, вроде как узнал её, но не был уверен.
– Выпейте пива, – говорит ему Сэм. – Всё в порядке?
– Всё, кроме кота, – отвечает инспектор. – Закон запрещает держать животных там, где торгуют продуктами и напитками.
Что ж, Сэм совсем не хотел злить Сити‑Холл и выкинул Типси на улицу.
– А как реагировали на это покупатели? 
– Они расстроились, но знаете что? Маленькая ведьма доковыляла назад, на рынок Ника. Когда Жирный утром вышел на работу, возле витрины уже собралась толпа Люди смеялись, дети прыгали. Типси сидела на бобах и махала им лапкой.
Вечером Жирный посадил кошку в коробку из‑под пастеризованного молока и понёс к Гассу. До аннулирования это было ещё то местечко! После оно стало называться Деревянным баром Гасса. Он его выстроил как бревенчатую избушку. Я помогал на заднем дворе бара, когда Жирный вошёл с коробкой.
Гасс хлопает его по спине и говорит работнику: – Налей старому увальню красного чая, пусть разогреет свой дымоход. – Он любил иногда выражаться, как дровосек.
Гасс был хороший старик, но казался немного не в себе. Седые волосы торчали как попало, нос кривой, глаза бесцветные. В своё время он держал салун на севере возле поселка лесорубов и был стреляный воробей. Когда я познакомился с Гассом, он был уже довольно стар, но ещё мог перепрыгнуть через забор и уволить работника или двинуть ему, если тот доставлял неприятности.
Я помню бар – весь из брёвен, с сосновой доской в три дюйма. Красота! Ещё там стояла печка с пятидесятифутовой трубой. На стене красовались головы животных – оленей, лосей, чучело енота, ласки и всё такое прочее. Гасс говорил, что подстрелил их сам, но никто ему, конечно, не верил. Он любил животных. Мы считали: он скорее застрелит человека, чем белку. Он держал в салуне на севере бурундучка, а какой‑то пьяный оторвал ему голову на спор. Гасс с ним хорошенько разобрался.
– Как Гасс отнёсся к Типси? 
– Он показывает на молочную коробку и спрашивает Жирного:
– Что в ящике?
– Новое приспособление для ловли крыс, – отвечает Жирный.
Гасс заглянул в коробку, и Типси чихнула ему прямо в лицо. Старикан завыл, как жених:
– А она хорошенькая.
Он положил её на стойку бара, и Типси, шатаясь, заковыляла по сосновой доске. Пробираясь между рюмками и пивными кружками, со своим пятном, свисающим с одного глаза, она выглядела забавно! Я говорю Гассу:
– Если хочешь, я больше не дам ей пить, босс?
Что ж, мальчик, Типси стала хитом всей береговой линии. Она научилась делать обычный клоунский трюк. Дашь ей сигаретный окурок, она подкрадётся, схватит его, подбросит в воздух, стукнет по нему пару раз, а потом сядет на окурок с безразличным видом, будто не знает, где он. Я разливал много стаканов и пивных кружек, когда Типси выступала в баре.
Гасс жил наверху и разрешал ей спать на своей подушке.
– Малышка сворачивается вокруг моей головы, как енотовая шапка, – хвастался он, – а если хочет выйти, кусает меня за нос.
Вскоре Типси округлилась и стала ленивой. Мы знали: у неё будут котята. Чёрт меня подери, если Гасс не стал в это время покупать ей гамбургеры и не завёл коробку с песком, чтобы ей не нужно было ходить на грязную улицу.
– Бизнес не пострадал, когда Типси прекратила показывать свой фокус? 
– Ни за что! Все держали пари, сколько она принесёт котят и какого цвета. Она стала большая, как бочка, и, когда пыталась двигаться, мы не знали, плакать нам или смеяться. Гасс начинал нервничать. Он уже приготовил коробку для котят я пресекал все шутки по поводу того, как выглядит Типси.
А потом однажды в бар вошёл инспектор собственной персоной. Он увидел Типси и взял двойную порцию виски. Потом он завёл свою речь про десятидолларовый штраф. После его ухода я говорю Гассу:
– Что будешь делать?
– Чёрт, я просто заплачу штраф! Кошечка того стоит.
Десять зелёных! Это было больше недельного заработка, если вам посчастливилось тогда найти работу.
На следующий вечер в бар ввалилась шумная компания моряков с цементовоза, который пришвартовался у Франт‑стрит. Они принялись грязно шутить по поводу Типси, и Гасс прямо с ума сходил. В конце концов один из этих идиотов попытался угостить её виски из пепельницы.
Гасс перепрыгнул через стойку бара как сумасшедший и схватил моряка.
– Ты, ублюдок! – орал он. – Убирайся отсюда, пока я тебе кости не переломал!
Тут вмешались морячки, заступились за Гасса постоянные посетители. Потасовка была что надо! Кулаки мелькали, головы трещали, столы переворачивались! Кто‑то, наверное, швырнул стулом, потому что печная труба с грохотом завалилась. Дым и сажа по всему бару!
– Где находилась Типси во время потасовки? 
– Я как раз к этому подбираюсь. Бар в спешке очистили, мы с Пассом не спали всю ночь, выдраивая его. Когда мы закончили, был уже день, а Типси исчезла!
На Гасса хоть смирительную рубашку надевай! Мы искали её в погребе, коробках со льдом, в мусорных корзинах – везде. Я ходил по всем магазинам, а Гасс обрыскал весь берег. Ни следа.
– Она исчезла, – говорит Гасс и шмыгает носом. – Цементовоз отчалил прошлой ночью. Это моряки, наверное, украли её. Может, даже утопили.
Он страшно горевал.
В баре было тоскливо тем вечером. Он опустел к десяти часам. На следующий вечер то же самое. Посетители покупали только пиво и уходили. Гасс не желал что‑либо делать.
Мы сидели в баре одни, только он и я, молчали. Вдруг слышим – тихая возня, какие‑то звуки. Чёрт меня побери, если это не мяуканье! Гасс подскакивает и орёт;
– Это Типси! Где она? Она в ловушке!
Мы прислушались. Вот прозвучало еще одно «мяу». Звуки доносились из чёрной дыры в стене, там где раньше проходила печная труба. Потом оттуда вышла чёрная кошка, держа во рту что‑то чёрное, размером с мышь.
– Это не Типси, – говорю я. Но когда кошка спрыгнула вниз и заковыляла по полу, она снова стала прежней Типси.
– Что было с Гассом? 
– Он чуть с ума не сошёл, мальчик мой. Выл, орал, смеялся! Благая весть распространилась по всей береговой линии, и в этот вечер касса работала, как никогда.
Типси вылизала котят – двух тигровых и четырёх чёрно‑белых, и вся семья мирно копошилась в коробке на баре, когда… угадайте, кто вошёл?
– Инспектор. 
– Гасс взял квитанцию за нарушение и ухмыльнулся:
– Сколько это будет мне стоить, инспектор? Десять?
– Семьдесят долларов, – отвечает инспектор. – Десять за каждое животное. Оплата в Сити‑Холле. Можете ожидать повторной проверки через несколько недель.
– Семьдесят святых зелёненьких! – говорю я Гассу. – Ты этих кота лучше утопи.
– Ничего подобного, – возразил Гасс. – Мы разыграем их в лотерею и соберём достаточно денег, чтобы заплатить штраф.
Лотерейные билеты продавались как горячие пирожки. Однако Гасс пока не разрешал забирать котят у матери. Слишком маленькие. Так что всё семейство ползало по дому, когда этот зловредный инспектор появился вновь.
Он посчитал хвосты и выписал ещё один семидесятидолларовый билет.
– Что выпьете, инспектор? – спрашивает Гасс, подмигивая мне. – За мой счёт.
– Извините. Я на работе, – говорит инспектор. Он всё время при этом почему‑то дергал ногой. Видно, один из тигрят пытался заползти на его ногу.
Что ж, малыши подросли, им исполнилось семь недель – время выглянуть из шляпы на свет божий. В субботу вечером бар был битком набит. А Гасс ходил какой‑то тихий, словно сожалел, что Типси расстаётся со своим выводком. А после розыгрыша он отколол номер:
– Выпивка за счёт заведения, парни, пока бочка не опустеет! Город закрывает бар в полночь.
Посетители устроили целую овацию, хотя никто в это не поверил. Гасс встаёт и говорит:
– Забавно, ребята. Во время сухого закона я держал бар со спиртным. Однажды на севере я чуть не убил одного парня, и никому дела до этого не было, а теперь я завёл маленькую кошечку, и у меня забирают лицензию.
Жирный говорит:
– Не будь придурком. Гасс. Она того не стоит. Избавься от кошки.
– Ни за что, – отвечает Гасс. – Мы с Типси купили хибарку в северных лесах. Не будет никаких улиц, никаких мусорных баков, никаких вонючих крыс.
Это был последний раз, когда мы видели Гасса и Типси.
– Вы что‑нибудь слышали о них потом? 
– К сожалению, нет. Но несколько лет назад мы с приятелем поехали на рыбалку на север. Остановились в Северном Кеннебеке, чтобы взять наживку. Там уже нет никаких хибарок, никаких грязных дорог. И должно быть, там живёт много котов, потому что в магазине, куда мы зашли, выставлено пятьдесят сортов кошачьей еды в виде консервов. Я поспрашивал, не знает ли кто Гасса. Никто его не знал. Конечно, столько лет прошло, почти полвека. Время неумолимо.
Мы заказали какие‑то пятидолларовые сандвичи в местном ресторане. И я мысленно вернулся к временам депрессии – сандвичи за десять центов, большая миска супа за пять центов… Это был неплохой ресторан, вроде бревенчатой избы. Говорили, что он здесь уже давно. Хозяева менялись, но название всегда оставалось прежним – «Типси».

КОТ ПО ИМЕНИ СОВЕСТЬ

Интервью с мисс А. Дж. Т. было записано в Гаттвиллской организации по делам престарелых в октябре 1985 мода для Проекта устной истории Гаттвиллского общественного колледжа. 

– Не кричите на меня! Я не глухая. Ничего не вижу, но слышу хорошо. Вы хотите знать, сколько мне лет? В газете писали, что мне сто лет, но я и сама не знаю точно. В последний день рождения, который я помню, мне исполнилось двадцать девять. Двадцать девять красных роз принесли в дом в длинной коробке Дорогие розы! Наверное, по доллару за дюжину. Они прибыли из Чикаго на поезде, и мальчик из депо привёз их на своём велосипеде. Розы в декабре! Только представьте!.. Целая машина цветов пришла на похороны мистера Фредди, но это было в апреле.
Подкатите моё кресло ближе к окну, поближе к солнцу… Вот! Так лучше. По голосу если судить, вы молоды. Вы из газеты?
– Нет, мадам, Я из колледжа. 
– Что? Из колледжа? Какого колледжа? Газетчики уже фотографировали меня. Вы хотите снова меня сфотографировать?.. Говорите громче!
– Никаких фотографий, мэм. Мы просто хотим записать на магнитофон ваши воспоминания о Гаттвилле в прежние времена для Проекта устной истории. 
– Я об этом ничего не знаю. Вы собираетесь записать то, что я скажу? Я могу вам рассказать кучу историй. Я была маленькой девочкой, когда взорвался амбар и огонь спалил полгорода. А однажды летом в город приехал цирк, и лев почему‑то сбежал. Что это за шум? Что‑то жужжит.
– Это всего лишь магнитофон, мэм. 
– Что? Я об этом ничего не знаю… Вы слышали про саранчу? Когда она появилась в Гаттвилле, мы услыхали её стрекотание ещё до того, как увидели самих насекомых
Чёрное облако носилось по всему округу. Они пожирали траву, деревья, даже белье на веревке…
Как‑то раз в Гаттвилл приехал президент. Он произнёс речь с площадки поезда – Вы ещё здесь?
– Да, мэм. Это очень интересно. 
– Весь город пошёл на станцию, все скандировали: «Тедди! Тедди!» Это была самая большая толпа в Гаттвилле, которую я когда‑либо видела, кроме разве что похорон мистера Фредди. Тетя Ула пришла к депо с транспарантом: ДАЙТЕ ЖЕНЩИНАМ ПРАВО ГОЛОСА! На обратной стороне транспаранта: ЗАКРОЙТЕ САЛУНЫ! Тетя Ула была в своём репертуаре.
Где же мой кот? Я хочу погладить моего кота. Посмотрите на кровати… Посмотрите на столе. Это не настоящий кот. Они не разрешают мне завести настоящего, но мне нравится держать маленький меховой комочек на коленях. Я разговариваю с ним и глажу его. У него только один глаз, но мне всё равно. Это ведь только пуговицы. Вы не могли бы прислать мне пуговку? Тогда кто‑нибудь вставил бы ему недостающий глаз.
На моих серых детских туфлях было двенадцать серых жемчужных пуговиц. Чудные это были туфли! Я надела их на похороны и испортила, когда шла за катафалком. В апреле ведь очень грязно. Кот тоже пошёл на похороны. У нас Гаттвилл просто кишел котами. В большом универмаге – Только три. В амбаре было всегда семь или восемь. Кузен Вилли называл наш город Коттвилл. Тетя Ула говорила, что это не звучно, но дядя Билл смеялся ужасно.
В банке тоже имелся кот. Они держали коробки со старыми банковскими записями в подвале, но однажды зимой мыши проникли туда и устроили беспорядок. Так что пришлось завести кошку. Её звали Констанция. Чёрная, с белыми лапками и зелёными глазами. О! Эти глаза! Они заставляли людей чувствовать себя неловко. Возникало ощущение, будто Констанция знала, о чём вы думаете, и она смотрела на вас с укором. Дядя Билл называл её Совестью. Он говорил:
– Если бандит попытается ограбить банк, Совесть так посмотрит на него, что он убежит как ошпаренный.
Скоро все стали называть её Совестью.
Слушайте! Вы слышите голоса соек? Это напоминает мне о похоронах. Там на улице есть дерево? Им нравятся дубы…
– Извините, мэм. А про какие похороны вы говорите? 
– Не кричите! Я не глухая… Похороны? Это похороны мистера Фредди. Разве вы не знаете, что с ним произошло? Об этом писалось на первой странице «Окружной газеты». Все боготворили мистера Фредди. Он был очень красив. Маленькие усики, волнистые волосы, голубые глаза. Он был просто Фредди, когда подрастал в Гаттвилле. Потом он стал управляющим банка, с частным офисом, клерком, стенографисткой и всё такое. И тогда люди стали называть его мистер Фредди, Из уважения, понимаете. Он не был стар. Ему исполнилось только сорок, когда он умер… Вы всё ещё здесь?
– Да мэм. Вы хороший рассказчик. 
– Фермеры приезжали в город за кредитами – купить семена. Мистер Фредди вел себя с ними как с желанными гостями, словно они делали банку большое одолжение. Женщины всегда приносили ему корзинки с пирожными или баночку домашнего варенья.
Он любил крыжовник. Молодые девушки приходили в банк разменять деньги только для того, чтобы мистер Фредди улыбнулся им.
Он был женат, но совсем не был счастлив. Перед тем как уехать учиться в колледж, он женился на вдове, женщине старше себя. В Гаттвилле нечасто её видели, только по воскресеньям. Она была болезненной дамой.
Мистер Фредди не ходил в церковь, но все говорили, что он – благословение небес. После взрыва амбара он учредил добровольную пожарную команду. Благодаря ему в городе многое изменилось: деревянные дорожки переделали в каменные мостовые, провели водопровод к школе. Когда снесли старую деревянную уборную в школьном дворе, дядя Билл сказал, что новую каменную надо назвать именем Фредди,
Послушайте эту старую леди в холле! Она всё время орёт. Почему старые люди так много ворчат?.. О чем это я?
– О похоронах, мэм. 
– Похороны?.. Ах да. Мистер Фредди. Он был очень трудолюбивый, работал шесть или семь дней в неделю, иногда, правда, он уезжал в Чикаго. Ему частенько приходилось работать допоздна, потому что люди отвлекали его в рабочее время. Они приходили в его кабинет и нагружали своими проблемами. В Гаттвилле не было юриста, но мистер Фредди много знал и давал стоящие советы. Даже по семейным вопросам или если кто не мог уснуть. Мистер Фредди выслушивал всех, ему нравилось помогать, и все уходили из банка в хорошем настроении. Люди говорили, что мистер Фредди делал гораздо больше хорошего, чем священник или врач, вместе взятые. Мы не могли понять, почему он повесился.
Слушайте! Идёт сестра. Я слышу шарканье её ног. Они делают шарк‑шарк‑шарк по полу. Мои туфли никогда такого не делали.
– Время принимать таблетку, моя дорогая! Протяните руку… А теперь положите таблетку в рот. Вот стакан воды… Я вернусь, когда вам будет пора передохнуть. Будьте паинькой. Не флиртуйте с этим приятным молодым человеком. 
– Хммф! Вы слышали, как она меня называет? Я вовсе не её дорогая. Глупая мадам! Шарк‑шарк‑шарк! У меня были красивые туфли: белые, лайковые, с восемнадцатью пуговицами и богатой вышивкой. Я носила их летом.
– Извините, мэм. Вы сказали, что мистер Фредди лишил себя жизни? 
– Что? Да, Мэтт нашёл его. Мэтт – это клерк. Мистер Фредди всегда приходил в банк рано и сам открывал его. Когда Мэтт пришёл туда в воскресенье утром, он нашёл дверь запертой. Это показалось ему странным, потому что день обещал быть очень напряжённым – собирались выдавать зарплату мельникам. Поэтому Мэтт обошёл дом, чтобы посмотреть, на месте ли лошадь мистера Фредди. Вот тогда он его и нашёл. Это было ужасно!
Мэтт с криками «Помогите! Убийство» побежал по главной улице. Он побежал прямо к кузнице. Кузнец был констеблем, понимаете. Они телеграфировали в окружной суд, и следователь примчался галопом. У него был один из новых автомобилей, но он говорил, что не доверяет ему. Глупая машина всегда ломалась.
Телефонист позвонил всем, у кого имелся телефон, в Гаттвилле насчитывалось всего девятнадцать телефонов. Горожане высыпали на улицу. Они не могли поверить, что мистер Фредди сотворил с собой такое. Никто не работал в этот день, кроме владельца салуна. Дядя Билл говорил, что салун был битком набит.
Старый Джошуа, плотник, не спал всю ночь, делал гроб. А мисс Тилли, портниха, обшивала его бархатом. Бедный мистер Фредди! Они поставили гроб в центральной комнате банка. Его нельзя было поставить в доме мистера Фредди из‑за ряда обстоятельств.
– Каких обстоятельств? 
– Что?.. Ну, его жена совсем разум потеряла, когда ей сказали, что произошло. Она всегда была болезненной… Дайте мне глоток воды. Там, на столе, кувшин… О чём я говорила?
– О похоронах… 
– Станционный смотритель распорядился насчёт цветов и телеграфировал в Чикаго. Мы никогда не видели столько цветов! Весь город пришёл на похороны, кроме жены мистера Фредди, конечно, и медсестры, которая за ней присматривала. Станционный смотритель тоже не мог прийти, потому что был занят, но все остальные находились там, даже те, что ошивались возле салуна, и нищенка из развалюхи возле железнодорожного полотна. Все женщины плакали. Мужчины достали свои носовые платки и так громко сморкались, что никто не слышал слов священника. Мисс Тилли упала в обморок. Потом мужчины понесли гроб вверх по холму к кладбищу. Мне пришлось идти по грязи в новых туфля, и я всё время поддерживала свои юбки. Голубые сойки пели на большом дубе. Вот тогда‑то я и увидела Совесть, банковскую кошку. Она шла за процессией по траве на обочине, стараясь не запачкать свои белые лапки.
А где мои таблетки от кашля? Посмотрите на столе. У меня пересохло в горле, я так много говорю сегодня. В основном я разговариваю со своим котом. Никто меня не навещает. Раньше приходила мама и приносила шоколад, но она давно не приходит.
– Почему же мистер Фредди совершил самоубийство? 
– Что? Говорите громче! Не мямлите!.. Через день после похорон банк снова открылся. Мэтт надел свой лучший костюм и выглядел как приодетая деревенщина. Он надеялся стать управляющим. Мэтт мне никогда не нравился. Он прилизывал волосы на макушке. Считал себя таким шикарным!
Но нового управляющего прислали из центрального банка. У него было пенсне, как у президента, и болезненное выражение лица, будто пенсне постоянно причиняет ему боль. Посетители знали, что банк уже никогда не станет прежним. Никаких улыбок! Никаких шуток! Чёрная туча нависла над городом. Хуже, чем полчища саранчи. И тогда старый очкарик стал выяснять разные вещи.
Я старею. Где моя шаль? Сейчас зима? Я когда‑то любила зиму, но сейчас всё по‑другому. Я больше не слышу колокольчиков на санях.
– Извините, мэм. Вы говорили о новом управляющем банка. Что ему удалось выяснить? 
– Что?.. О, был большой шум! Некоторые клиенты жаловались, что им назначили плату за услуги. Мистер Фредди никогда этого не делал. Очкарик сказал им, что только крупные вклады обслуживаются бесплатно. Что ж! Это положило начало ужасному скандалу! В городе имелись такие крупные вкладчики – владельцы гостиницы, мельницы, амбара и другие. Дядя Билл сказал, что там было что‑то нечисто. Он работал бухгалтером в гостинице, и у них в банке на депозите лежала большая сумма. Очкарик сказал, что баланс составлял только половину этой суммы!
Потом какие‑то люди приехали в город и остановились в гостинице – ревизоры, инспекторы и ещё не знаю кто. Они обнаружили, что недостает большой суммы денег. Сначала это было десять тысяч долларов, потом пятьдесят тысяч, а потом восемьдесят. Они заявили, что мистер Фредди вёл две книги, в обеих записи сделаны его почерком.
Мэтт сказал инспекторам, будто знал, что мистер Фредди ворует, и предупреждал его, но мистер Фредди ответил:»Не волнуйся. Всё будет в порядке».
Мэтт решил молчать, боясь, что мистер Фредди уволит его. Вот о чём Мэтт поведал инспекторам.
Восемьдесят тысяч долларов! Дядя Билл сказал, что человеку целая жизнь нужна, чтобы заработать такую сумму.
– Что мистер Фредди сделал с деньгами? 
– Никто не мог точно сказать. У его вдовы денег не было. Мистер Фредди не был игроком. У него даже не было кареты, только обычная одноместная коляска. Его зимнее пальто, сшитое из чистой шерсти, не имело никакого меха, как у больших шишек. Дядя Билл говорил:
– Господи, если Фредди так удачно ограбил банк, почему он накинул петлю себе на шею? Думаю, это Совесть вошла в его кабинет и укоризненно на него посмотрела.
– Эти восемьдесят тысяч всё‑таки нашли? 
– Что?.. Эта старая леди снова орёт. Сколько времени?
– Три часа, мэм. Тайну раскрыли? 
– Что?.. Не знаю. Я устала. Я знаю только, что Мэтт уехал. Он поехал в Чикаго или ещё куда‑то. Произошло кое‑что ещё. Я не хочу об этом говорить.
– Ничего страшного, если вы об этом расскажете, мэм, ведь это уже в прошлом. 
– Что ж… Я не знаю… Бедная Совесть!.. Её нашли в сарае за банком. Кто‑то затянул веревку на её шее.
– Это сделал Мэтт? 
– Я устала. Больше не хочу говорить. Я никогда никому не рассказывала конца истории. Мне хотелось бы немного шоколада. У вас есть шоколад?
– Нет, мэм, но я вам пришлю. Вы не расскажете, тем закончилась эта история? Вы очень хороший рассказчик. 
– Не помню. Я хочу вздремнуть.
– Какой шоколад вам нравится? 
– Шоколад?.. Мне нравится сливочный. Абигаль всегда привозила его, когда ездила в Чикаго.
– Кто такая Абигаль? 
– Она покупала кучу вещей в Чикаго: шёлковые корсеты, лайковые перчатки, красивые туфли на шнуровке. В Гаттвилле судачили о ней: уже за двадцать, а всё без мужа. Но ей было все равно… Она была самой красивой девушкой в городе… Все так говорили.
– Простите, мэм. Расскажите о ней побольше. 
– Ну, она служила стенографисткой в банке! Печатала на машинке и всё такое. Она знала, что произошло, но это был секрет.
– Она знала, что произошло с деньгами? 
– Я обещала не рассказывать, но… не знаю. Она никогда не навещает меня. Мы были хорошими подругами, но она никогда меня не навещает.
– Деньги были у Абигаль? 
– Абигаль?.. Нет, не у неё… Мэтт взял их. Он был клерком в банке. Мистер Фредди дал ему.
– Почему? Вы помните? 
– Помню ли я? Конечно помню! Мэтт грозился всё рассказать, если мистер Фредди не заплатит ему. Совсем немного сначала. Мэтт сказал мистеру Фредди, что устроит так, что никто ничего не узнает… Который час? Я очень устала.
– Пожалуйста, мэм, что Мэтт обещал рассказать? Ничего страшного, если вы раскроете секрет. Это случилось очень давно. 
– Не знаю. Я не помню… У них был роман.
– У Абигаль и мистера Фредди? 
– Абигаль сказала мне… Она для виду ездила навещать бабушку. Потом она убегала и встречалась с мистером Фредди в гостинице. Он делал ей шикарные подарки, и они творили забавные вещи.
– Что вы имеете в виду? 
– Вы знаете! Такие забавные вещи! Абигаль рассказывала мне… Она знала, что это нехорошо, но ей было жаль мистера Фредди. Её мать не слишком хорошо к нему относилась. Она очень болела.
– Вы хотите сказать, что мистер Фредди был женат на матери Абигаль? 
– Не знаю. Вы задаете слишком много вопросов.
– Что случилось с Абигаль после похорон и после того, как обнаружили недостачу? 
– Не помню. Она уехала. Я не знаю, куда она уехала. Она никогда не навещала меня. Мы были очень хорошими подругами… Ей не нужно было причинять боль Совести. Мне жаль, что она так поступила с Совестью… Уходите теперь, Я устала. Где сестра?.. Я слышу её шаги.
– Ах вы, непослушная девочка! Вы так долго разговаривали и утомились. Теперь вас нужно уложить в постель. Попрощайтесь со своим гостем, Абби. Проснитесь же! Абигаль, Абигаль, проснитесь! 

СУСУ И ПРИВИДЕНИЕ В ВОСЕМЬ ТРИДЦАТЬ

Когда мы с сестрой вернулись с каникул и узнали, что наш эксцентричный сосед в инвалидной коляске попал в психиатрическую больницу, мы очень огорчились, но не удивились. Он был странным человеком и мало кому нравился. Больше никого в нашем доме его отъезд не огорчил, ну разве ещё сиамскую кошку. Дружба между Сусу и мистером Вэном была такой тесной, что просто удивительно.
Если бы не Сусу, мы никогда не познакомились бы с этим человеком, поскольку мало интересовались нашими соседями. Дом был очень большой, и в нём обитало много странных людей, которых, по нашему мнению, лучше не вспоминать. С другой стороны, наша квартира имела свои преимущества: просторные комнаты, умеренная плата и потрясающий вид на реку. Вдоль реки шла редкая аллея, где мы впервые и заметили мистера Вэна.
Однажды в воскресенье Гертруда и я выгуливали Сусу в нашей аллее, скорее напоминавшей лужайку у старой пристани. Баржи и буксиры ещё пришвартовывались там, и Сусу, боясь этих монстров, предпочитала держаться подальше от воды. Был один из последних ноябрьских дней. Скоро река замёрзнет, подуют леденящие ветры, и парк совсем опустеет.
Сусу любила траву и на этот раз принялась её прилежно жевать, во вдруг что‑то отвлекло её, и она бросилась к реке. Натянув поводок, она рвалась туда, где в инвалидном кресле сидел человек средних лет.
Кресло было целиком сделано из литого железа, как каркас старомодной швейной машинки.
Из‑за высокой спинки и искусно сделанного каркаса оно выглядело словно передвижной трон. Человек восседал в царственном инвалидном кресле с видом монарха. Это резко контрастировало с его поношенной одеждой.
К нашему удивлению, именно неизвестный и привлёк Сусу. Она весело замурлыкала, мужчина нагнулся и погладил её.
– Она меня узнала, – сказал он с высокомерным видом, его акцент слегка напоминал тевтонский. – Я с‑с‑сам был котом в прежней жизни.
Я перевела взгляд на Гертруду, но она, услышав заявление мужчины, и глазом не моргнула.
Он был далеко не привлекательным человеком, со слишком выдающимся вперёд подбородком, ушами, расположенными чересчур высоко на голове, и глазами‑щёлочками, а когда он улыбался, то становился ещё менее симпатичным. Несмотря на это, Сусу нашла его неотразимым. Она вовсю терлась о его ноги, а он трепал её уши. Вместе они составляли самую неподходящую пару – Сусу, со своим роскошным белым мехом, выглядевшим как дорогое манто, и человек в инвалидной коляске, в своём довольно поношенном пальто под изъеденным молью пледом.
Во время короткого разговора с мистером Вэном мы узнали, что он и его компаньон, управлявший коляской, только что въехали в большую квартиру на нашем этаже. Я спросила, зачем им столько комнат. Что касается компаньона, было сложно определить, немой он или просто необщительный, – невысокий плотный человек с круглой головой, крепко сидящей на плечах, и с каким‑то неприятным блеском в глазах. Он стоял за коляской в угрюмом молчании. По дороге домой Гертруда спросила:
– Как тебе наш новый сосед?
– Я предпочитаю котов до их перевоплощения в людей, – ответила я.
– Но он довольно интересный, – сказала сестра, как обычно, мягко.
Несколько дней спустя мы пили кофе после обеда, а Сусу, закончив трапезу, умывалась при свете лампы. Наблюдая за её грациозными движениями, мы увидели, что её лапа внезапно замерла в воздухе. Не опуская её, она внимательно вслушалась. Потом из её горла исторгся новый, незнакомый звук, похожий на мелодичное журчание. Минуту спустя Сусу уже бежала к входной двери. Остановившись, она вновь прислушалась, мы по‑прежнему ничего не замечали.
Спустя две минуты в дверь позвонили. Я пошла открывать. К нам пожаловал мистер Вэн, прямо в своем царственном кресле.
Сусу прыгнула к нему на колени – совершенно беспрецедентный случай в её жизни. Он потрепал её за уши и почесал под подбородком, после чего улыбнулся тонкогубой улыбкой и сказал:
– Goeden avond . Я рас‑с‑спаковывал вещи и нашёл кое‑что, что хотел бы вам подарить.
Он важно протянул мне маленькую картину в раме, и я была вынуждена пригласить его войти. Он вкатил своё пышное кресло в квартиру не без усилия. Резиновые шины оставляли глубокие следы на ковре.
– Как вы управляетесь с таким тяжёлым креслом? – спросила я. – Оно, наверное, весит целую тонну.
– Это произведение искус‑с‑с‑ства, – сказал мистер Вэн, поглаживая плюшевую обивку и железные кружевные детали.
Гертруда налила ему чашку кофе, а он вдруг заявил:
– Научите моего человека варить кофе. Он делает самый худший zootje , какой я когда‑либо пробовал. В Голландии мы пьем sterk  с цикорием. Но этот человек просто smeerlap . Я и двух минут с ним не остался бы, если б мог всё делать сам.
Сусу терлась головой о пуговицы голландца, а он улыбался от удовольствия, показывая небольшие квадратные зубы.
– Вы так магнетически привлекательны для котов, – сказала я несколько натянуто.
Сусу блаженно мурчала, потому что мистер Вэн почёсывал ей шейку.
– Это ес‑с‑стественно, – сказал он. – Я умею читать их мысли, а они читают мои. Вы знаете, что коты читают чужие мысли? Вы идёте, например, к холодильнику за пивом – кошка не двигается с места. Что же происходит дальше? Прежде чем вы дотронетесь до ручки, она придет на кухню и потребует с вас обед. Ваши мысленные волны достигли своей цели, несмотря на то что она спала.
Гертруда согласилась, что это, вероятно, правда.
– Конечно правда, – сказал мистер Вэн. – Вс‑с‑се, что я говорю, – правда. Коты знают больше, чем вы думаете. Они могут не только читать ваши мысли, но и посылать вам свои. Они могут и пред‑чувс‑ствовать то, что должно произойти.
– Вы, должно быть, правы, – сказала сестра. – Сусу почувствовала, что вы придёте сегодня вечером, задолго до того, как зазвонил звонок.
– Конечно я прав. Я всегда прав, – сказал мистер Вэн. – Вот послушайте, у моей бабушки во Флиссингене был кот по имени Цвартье. Через четыре года после своей смерти бабушка вернулась, чтобы приласкать кота. В результате каждый вечер Цвартье стоял перед креслом, где когда‑то сидела моя Grootmoeder, и мурлыкал, хотя там никого не было. Каждый вечер в половине девятого.
После этого визита мистера Вэна я стала называть его Бабушкино привидение, поскольку он тоже завёл привычку появляться в восемь тридцать несколько раз в неделю, (Из‑за кофе Гертруды, я думаю.) Он говорил:
– Я почувс‑с‑с‑ствовал тоску по моей малышке. – И Сусу начинала суетиться вокруг этого человека. Мне импонировало то, что он никогда не задерживался долго, хотя Гертруда обычно уговаривала его посидеть ещё.
Маленькая картина, которую он нам подарил, не совсем пришлась мне по вкусу. На ней были силуэты трёх фигур – мужчины в пальто и цилиндре, женщины в кринолине и кота, несущего свой хвост как копьё. Чтобы угодить сестре, я всё же повесила картину, но только над кухонной раковиной.
Однажды вечером Гертруда, она работала библиотекарем, пришла домой в сильном волнении.
– На этой картине есть подпись? – спросила она. – Я посмотрела в библиотеке, Опостен Эдуард был известным художником, его работам более ста лет. Это очень ценный подарок.
– Сомневаюсь в этом, – ответила я. – Мы вырезали такие фигуры, когда учились в третьем классе.
По настоянию сестры я отнесла картину в антикварный магазин. Там мне сказали, что работа очень хороша и, вероятно, стоит несколько сот долларов.
Когда Гертруда это услышала, она сказала:
– Если её так оценили, значит, она стоит тысячи. Думаю, мы должны вернуть её мистеру Вэну. Бедняга не знает, что дарит.
Я согласилась, что он может продать её и купить себе приличную коляску. В полдевятого Сусу начала мурлыкать и выгибать спину.
– А вот и Бабушкино привидение, – объявила я, и вскоре послышался звонок.
– Мистер Вэн, – начала я, после того как Гертруда налила кофе, – помните картину, которую вы нам подарили? Я выяснила, что она очень ценная, и вы должны забрать её.
– Конечно ценная. Разве я подарил бы вам какую‑нибудь современную мазню?
– Так вы любите антиквариат?
– Моя дорогая Мевроу, в моей квартире есть антикварные вещи, которые стоят миллион долларов. Завтра вечером вы, леди, должны прийти и посмотреть мои сокровища. Я избавлюсь от этого smeeriap , и мы насладимся чашечкой хорошего кофе.
– Кстати, что значит smeeriap ? – спросила я.
– Это не очень приятно, – сказал мистер Вэн. – Если бы меня кто назвал smeerlap , я двинул бы ему… Принесите мою лапушку, когда придёте, леди. Она обнаружит несколько очаровательных объектов для исследования.
Казалось, наша кошка понимала, о чём он говорит.
– Сусу это понравится, – сказала Гертруда. – Она всю зиму сидит в квартире.
– Свяжите ей свитер и выводите в аллею зимой, – сказал голландец приказным тоном, который всегда раздражал меня, – Я часто сижу там по вечерам, завернувшись в одеяло. Это помогает при бес‑с‑соннице.
– Сусу не страдает бессонницей, – парировала я, – Она спит двадцать часов в сутки.
Мистер Вэн посмотрел на меня с упрёком.
– Вы неправы. Коты никогда не спят. Вы думаете, что они спят, но это самые бодрствующие создания на земле. Это один из их с‑с‑секретов.
После его ухода я сказала Гертруде:
– Я знаю, что он тебе нравится, но ты должна признать: у него не всё в порядке с головой.
– Он просто немного эксцентричный.
– Если у него старинные вещи на миллион долларов, в чём я сомневаюсь, почему он живёт здесь, в этом доме? И почему не купит себе инвалидную коляску, которой легче управлять?
– Потому что он голландец, – сказала Гертруда.
– А эти глупости, которые он говорит о котах?
– Я думаю, это правда.
– И кто этот человек, что с ним живёт? Слуга, сиделка, управляющий или кто? Я с ним иногда езжу в лифте, но он ни разу не произнёс ни слова, ни разу. У него даже нет имени, по всей видимости, и мистер Вэн относится к нему как к рабу. Я не уверена в том, что нам нужно принимать его приглашение. Всё это стишком странно.
Несмотря на это, мы всё же пошли к нему в гости. Квартира голландца оказалась забита мебелью и рухлядью. Он закричал своему компаньону:
– Передвинь этот rommel , чтобы леди могли сесть. Человек угрюмо снял какие‑то картины и гобелены с софы.
– А теперь убирайся отсюда! – закричал мистер Вэн, – Купи себе пива. – И он швырнул человеку деньги, как собаке кость.
Пока Сусу изучала помещение, мы выпили кофе, и мистер Вэн стал показывать нам свои сокровища, лавируя в кресле среди этой рухляди. Сокровищами они были для него, но не для меня. Я считала их заплесневелыми реликтами мёртвого прошлого.
– Я занимался собиранием антиквариата, – сказал мистер Вэн. – До того как я стал ездить в этой коляс‑с‑ске, у меня был свой магазин. Потом… Я попал в с‑с‑серьёзную автокатастрофу и теперь продаю антиквариат, сидя в этой квартире. Только по договорённости.
– И удачно? – спросила Гертруда.
– А почему нет? Хранители музеев знают меня, а коллекционеры сами приезжают сюда со всей страны. Я покупаю и продаю. Мой человек Фрэнк выполняет всю работу исключительно ногами. Он – идеальный помощник для торговца антиквариатом, у него сильная спина и слабая голова.
– Где вы его нашли?
– На помойке. Я научил его быть мне полезным, но не в такой степени, чтобы он стал полезен себе. Умно придумано, а? – Мистер Вэн подмигнул. – Он smeerlap , но я бес‑с‑спомощен без него… Ооо! Посмотрите на мою малышку. Она нашла сюрприз!
Сусу обнюхивала серебряную миску с двумя ручками. Мистер Вэн одобрительно кивнул.
– Это чаша, сделанная Джереми Даммером из Бостона для одной леди в Салеме. Вторая половина семнадцатого века. Поговаривали, что она была ведьмой. Посмотрите на мою малышку. Она это знает.
Я кашлянула и сказала:
– Да, конечно. Вам повезло, что у вас есть Фрэнк.
– Вы думаете, я этого не знаю? Поэтому и держу его в чёрном теле. Если я буду платить, у него начнут появляться всякие мысли. Smeerlap  с мыс‑с‑слями – нет ничего хуже.
– А давно произошла авария?
– Пять лет назад, по вине этого идиота. Он сделал это! Он сделал это со мной! – Голос мистера Вэна перешёл на крик, и лицо покраснело, он ударил кулаком по подлокотнику кресла. Сусу потерлась о его ноги, он погладил её и постепенно успокоился. – Да, пять лет в этом проклятом кресле. Мы двигались со скоростью шестьдесят миль в час, он проехал на красный свет и врезался в грузовик. Грузовик с гравием!
Гертруда закрыла лицо руками.
– Какой ужас, мистер Вэн!
– Я помню, как готовился к поездке. Я тогда всё время жаловался на боль в ступнях. Ха! Чего бы я не отдал сейчас за больные ступни!
– Фрэнк не пострадал?
Мистер Вэн сделал нетерпеливый жест.
– Только его голова. Из его тупой башки целых шесть часов вытаскивали осколки. С тех пор он стал gek . – Он постучал по виску.
– Где вы нашли это необычное кресло? – спросила я.
– Моя дорогая Мевроу, никогда не спрашивайте торговца, где он что‑то нашёл. Оно было с‑с‑сделано для железнодорожного магната в тысяча восемьсот семьдесят втором году. На нём старый плюш. Если уж приходится проводить жизнь в инвалидном кресле, нужно заводить такое, которое доставляет тебе хотя бы удовольствие. Теперь мы подошли к цели сегодняшнего визита. Леди, я хочу, чтобы вы кое‑что для меня сделали.
Он подъехал к столу, и мы с Гертрудой обменялись встревоженными взглядами.
– Здесь в ящике стола лежит моё завещание, и мне нужны свидетели. Я оставляю кое‑что музеям. Всё остальное должно быть продано, а выручка пойдёт на создание моего фонда.
– А как насчёт Фрэнка? – спросила Гертруда, которая всегда искренне заботилась о других.
– Ба! Ничего для этого smeerlap !.. Но поскольку вы, леди, подписываете бумаги, есть один момент, который я должен отметить. Каково полное имя моей малышки?
Мы помедлили, и в конце концов я сказала:
– Её официально зарегистрированное имя Старшая Суда Сиама.
– Прекрасно! Я организую фонд в её честь. Это доставит мне удовольствие. Составление завещания – печальное занятие, как и инвалидная коляска, поэтому нужно доставить себе немного удовольствия.
– А каково будет назначение этого фонда? – спросила я.
Мистер Вэн одарил нас одной из своих двусмысленных улыбок.
– Я буду спонсировать исследование, – сказал он. – Хочу, чтобы университеты изучали умственные способности домашних котов и применяли эти знания для развития человеческого интеллекта. Леди, лучше я и не мог распорядиться своим состоянием. Человек ничто по сравнению с ними. – Он хитро посмотрел на нас, – Уж я‑то знаю.
Мы засвидетельствовали его подпись. Что ещё нам оставалось делать? Через несколько дней мы уехали на каникулы и больше никогда не видели мистера Вэна.
Зимой мы с Гертрудой всегда ездили на юг на три недели и брали с собой Сусу. Когда мы вернулись, нам без церемоний сообщили печальную весть об эксцентричном соседе.
Мы встретили Фрэнка в лифте, когда поднимались наверх с багажом. В первый раз он заговорил. Это само по себе было шоком. Он сказал просто, без всяких предисловий:
– Они забрали его.
– Как это? Что вы сказали? – хором выдохнули мы.
– Они забрали его. – Было странно, что голос этого мускулистого человека был таким высоким и дребезжащим.
– Что случилось с мистером Вэном? – спросила сестра.
– Его родственники приехали из Пенсильвании и забрали беднягу домой. Теперь он в сумасшедшем доме.
Гертруда вздрогнула и спросила:
– Это серьёзно?
Он пожал плечами.
– Что будет с его коллекцией антиквариата?
– Его родные попросили меня уничтожить весь этот мусор.
– Но это же ценные вещи.
– Нет, что вы! Он всем лапшу на уши вешал насчёт музеев и всего прочего.
Фрэнк постучал по голове и сказал:
– Он был gek .
Мы с сестрой были потрясены и едва добрались до квартиры. Я не удержалась и сказала:
– Я тебе говорила, что твой голландец не в себе.
– Какая жалость, – пробормотала она.
– Что ты думаешь о неожиданной перемене, которая произошла с Фрэнком? Он ведёт себя как свободный человек. Вероятно, ужасно было жить с этим старым Скруджем.
– Я буду скучать по мистеру Вэну, – мягко сказала Гертруда. – Он был очень интересный. Сусу тоже будет тосковать.
Сусу не собиралась забывать о своём друге в инвалидной коляске так быстро, как мы.
Мы распаковывали багаж, а кошка устроила нам целое представление. Она стала урчать и выгибать спину, как делала это зимой, перед приходом мистера Вэна. Мы с Гертрудой наблюдали молча, ожидая звонка. Когда Сусу решительно направилась к двери, мы последовали за ней. Её поведение было очень необычным. Она выгибала шею, вертела головой из стороны в сторону, переворачивалась на спину и потягивалась, всё время мурлыкая. Однако дверной звонок так и не зазвонил. Посмотрев на часы, я сказала:
– Полдевятого, Сусу помнит.
– Это очень трогательно, не правда ли? – заметила Гертруда.
Но это было только начало. Теперь почти каждый вечер в половине девятого она совершала этот обряд.
Я вспомнила, что Сусу продолжала спать в комнате для гостей довольно долго, хотя мы переставили её постель в другое место. Коты – рабы своих привычек. Однако мы надеялись, что какое‑то время спустя Сусу забудет мистера Вэна и его визиты. Но Сусу не забывала.
Прошло несколько недель. Повеяло весной, и наступила неожиданная оттепель. Люди раньше времени стали ходить без пальто, кабриолеты ездили с опущенным верхом, а некоторые рыбаке уже появились на реке, хотя она всё ещё была покрыта льдом.
В один из таких тёплых вечеров мы гуляли с нашей кошкой в аллее. Это была наша первая прогулка этой весной, и мы ожидали, что Сусу вцепится зубами в сухую прошлогоднюю траву. Вместо этого она вдруг натянула поводок и рванулась к боковой дорожке. Из любопытства мы позволили ей идти куда она хочет, и там, на краю береге, она снова стала странно урчать, выгибать спину и вытягивать шею от радости.
– Что это с ней? – спросила я. – В чём дело?
Гертруда сказала почтя шёпотом:
– Помнишь, что говорил мистер Вэн о котах и привидениях?
– Посмотри на неё! Клянусь, она трётся о чьи‑то невидимые ноги. Мне становится не по себе.
– Интересно, – сказала сестра медленно, – действительно ли мистер Вэн в психиатрической больнице?
– Что ты имеешь в виду?
– Или он там? – Гертруда неуверенно показала в сторону пристани. – Я думаю, мистер Вэн умер, и Сусу знает это.
– Это слишком невероятно, – сказала я. – Правда, Гертруда!
– Я думаю, Фрэнк столкнул беднягу с пристани прямо с коляской тёмной ночью, когда мистер Вэн не мог уснуть и настоял на прогулке.
– Не может этого быть, Гертруда.
– Только представь себе… Холодная ночь. Пустынный берег. Мистер Вэн в своём кресле под одеялом… Как это ужасно! Вода совсем ледяная. Этот бедный беспомощный человек.
– Прошу тебя, замолчи…
– Теперь Фрэнк свободен, он хозяин антиквариата, и никому нет дела до того, что случилось. Он может всё продать и обеспечить себе безбедное существование.
– Он, видимо, уничтожил завещание, – предположила я, уступая фантазии Гертруды.
– Ты знаешь, сколько стоит эта ньюпортовская вещица? Я выясняла. Сундук, подобный тому, который мы видели в квартире мистера Вэна, был продан за сотни тысяч на аукционе на Восточном побережье.
– А как насчёт родственников из Пенсильвании?
– Уверена, у мистера Вэна нет родственников ни в Пенсильвании, ни где‑либо ещё.
– Что же ты предлагаешь? – спросила я резко. – Доложить управляющему? Уведомить полицию? Сказать им, что мы подозреваем в убийстве одного человека, потому что наш кот видит какой‑то призрак каждый вечер в восемь тридцать? Мы будем выглядеть как те пожилые леди, которые с годами стали немного gek .
Вообще‑то я сама забеспокоилась и без доводов Гертруды. Буквально через несколько дней мне на глаза попалась заметка в утренней газете.
Я пробегала её глазами за завтраком и внизу на седьмой странице прочла текст в несколько строк. И не поверила своим глазам.
– Послушай, – сказала я сестре, – тело неопознанного мужчины было выброшено на берег. Полиция предполагает, что оно, очевидно, находилось подо льдом несколько недель… Около пятидесяти лет, калека…
Некоторое время сестра сидела молча, невидящим взором уставившись на чайник. Потом она вышла из‑за стола и подошла к телефону.
– Всё, что осталось сделать полиции, – сказала она с дрожью в голосе, – найти инвалидную коляску в реке. Литое железо, настоящий плюш… – Она печально смотрела на телефон. – Может, ты наберёшь? Я почему‑то не вижу цифр.

СТЕНЛИ И СПУК

Джейн когда‑то призналась:
– Я больше хотела бы иметь котят, чем детей.
Через десять лет у неё было и то и другое: Стенли и Спук – великолепная пара. У неё были также муж, талантливый инженер, замечательный домик в пригороде Чикаго и новая машина каждый год.
Мы поддерживали отношения в основном посредством рождественских поздравлений и отпускных открыток. Однажды весной я приехала на конференцию в Чикаго и позвонила Джейн. Она была в восторге!
– Линда, ты должна приехать, когда закончишь свои дела. Эду подвернулась работа в Саудовской Аравии, а я осталась дома со Стенли и Спуком. Хотелось бы познакомить тебя с ними. Мы с тобой поговорили бы о прежних временах. Я объясню тебе, как доехать: когда съедешь с автострады, держи путь на север, потом поверни налево у мельницы, пока не доедешь до фермы. Это извилистая дорога. Наш дом последний, белый, с чёрными ставнями и огромным кленом. Ты не пропустишь его.
В пятницу ближе к вечеру я взяла машину напрокат и поехала в сторону респектабельного пригорода, вспоминая, что когда‑то мы с удовольствием отдыхали в палатках. Теперь Джейн жила в Мейплвуд Фармсе, а у меня была квартира с видом на ньюйоркский Ист‑Сайд.
Когда мы с Джейн познакомились, мы только что обе вышли замуж за молодых инженеров, которые строили дамбу в пустыне. Первое лето мы жили в палаточном городке и считали это великолепным приключением. В конце концов, мы были молоды, и в голове гулял ветер. С течением времени для инженеров построили коттеджи. Правильнее сказать – халупы. Джейн украсила свою, помнится, фотографиями котов, а на Рождество Эд подарил ей настоящего мраморного перса, которого она назвала Кленовый Сахар. Тогда‑то она и сделала своё памятное заявление о котятах и детях. Всё это было так давно.
В Мейплвуд Фармсе я медленно ехала по извилистой улице, восхищаясь прекрасно вписывающимися в пейзаж домами. Вдруг в самом конце её я увидела пожарную машину. Люди стояли на лужайке, наблюдая за чем‑то, однако никаких признаков беспокойства не ощущалось. Напротив, все были очень веселыми.
Я припарковалась и приблизилась к паре, стоящей ближе всех.
– Что происходит?
Женщина в шёлковой блузе улыбнулась:
– Спук забрался на большой клён и не знает, как оттуда слезть.
– Причём в третий раз за этот месяц, – добавил мужчина в расшитой мексиканской рубашке.
– Наши налоги возносятся вверх!.. Не хотите выпить, дорогая?
Другой мужчина предложил:
– Почему бы им просто не срубить дерево?
– Или держать Спука на поводке, – уточнила женщина.
Все рассмеялись.
Лестница пожарной машины, казалось, уходила прямо в небо, прячась в ветвях большого клёна. Я наблюдала, как пожарник быстро поднялся по ней и исчез в зелени листвы. Несколько мгновений спустя он показался снова, и раздались возгласы радости. Он держал на руках шестилетнего мальчика в джинсах и майке.
Джейн, нетерпеливо ожидающая у лестницы, обняла ребенка – восхитительного мальчика с белыми, как у отца, волосами и огромными карими глазами, как у матери. А потом у нас с ней состоялась радостная встреча.
– Я думала, что Спук – это твой кот, – сказала я.
– Нет, кота зовут Стенли. Вот он, на ступеньках. Он умирает от желания познакомиться с тобой.
Стенли был крупным великолепным котом с пушистым светлым мехом и белой, без единого пятнышка, грудкой. Он проследовал за нами в дом, авторитетно и с апломбом размахивая хвостом. Джейн давала сыну инструкции:
– Покажи тёте Линде её комнату.
Спук отнёс мой чемодан наверх и проявил изрядное любопытство к его содержимому, когда я стала его распаковывать.
– Вы моя родная тетя?
– Не совсем, но ты можешь называть меня тетя Линда. Мне это нравится.
Потом мы вчетвером собрались на веранде красного дерева, выходящей на безупречную лужайку и лесистое ущелье, край которого пестрел нарциссами. Джейн, Стенли и я удобно устроились на обложенных подушками стульях из кованого железа, в то время как Спук, одетый в спортивный костюм, решил устроиться на индийской плетёнке у моих ног. Нежный мальчик с очаровательной стрижкой а‑ля Бустер Браун, он опёрся о мои ноги и, когда я погладила его волосы, посмотрел на меня и радостно улыбнулся. Затем он послюнил свои пальцы и пригладил свою непослушную светлую чёлку.
Я подумала: «Он такой же тщеславный, как его красавчик отец».
Потягивая апельсиновый сок с водкой, я спросила, почему Спуку дали такое имя.
– На самом деле он Эд Джуниор, – сказала Джейн. – Он родился в Хэллоуин. это Эд назвал его Спуком. Учитель в школе настаивает на том, чтобы его звали Эдвард, но для всех соседей он просто Спук… Линда, ты идеальный тип удачливой женшины‑руководителя, прямо как на обложках журналов. Я тебе очень завидую.
Спук спросил:
– Вы инженер?
– Нет. Я менеджер. Занимаюсь оптовой продажей электроники.
– О, – сказал он и мгновение спустя добавил: – Это трудная работа?
– Нет, если тебе нравятся диоды Зенера и полупроводниковые транзисторы.
– О, – протянул он и важно сел ко мне на колени.
– Спук, дорогой, – напомнила мать, – всегда спрашивай разрешения, прежде чем забраться к кому‑нибудь на колени.
– Всё в порядке, – заверила я её. – Он мне очень нравится.
– Спук привык, что его все балуют, знаешь ли,
– Это всем нравится… Когда приедет Эд, Джейн?
– Через три недели.
– Ты не возражаешь против его длительных отлучек?
Джейн заколебалась.
– Ведь это хороший заработок. Можно позволить себе иметь прислугу, приходящую пять раз в неделю, оплатить колледж для Спука и устроить ему сказочные каникулы.
Пока мы разговаривали, кот слушал, повернув голову в нашу сторону и внимательно следя за нами.
– Стенли кажется таким умным, – заметила я.
– Он почти как человек… Линда, ты никогда не рассказывала, почему вы с Биллом разошлись.
– Я хотела сделать карьеру, устала быть просто женой строителя дамб. В этих палаточных лагерях мне хотелось на стену лезть! К тому же Билл сильно пил. Всё было очень плохо.
В этот момент во двор залетела малиновка и вцепилась в червяка. Спук быстро спрыгнул с моих коленей и погнался за ней. Птица делала короткие перелёты, дразня мальчишку.
– Эта малиновка прилетает каждый вечер во время коктейля, – сказала Джейн. – Думаю, ей нравится дразнить Спука. Стенли она совсем не интересует.
– Тебе хочется еще одного ребенка, Джейн?
– Мы хотели бы удочерить девочку. После того, что мне пришлось вытерпеть со Спуком, я больше не смогу выдержать такое испытание. Он родился в лагере, через два года после вашего отъезда. Не было надлежащего ухода, я отказалась посещать так называемого доктора в лагере. Ты его помнишь?
Я кивнула.
– В его кабинете больше пахло виски, чем лекарствами.
– Он заигрывал со всеми подряд!
– Невозможно было найти действительно хорошего врача, который согласился бы жить в таких условиях.
В этот момент огромная собака перепрыгнула через забор и подбежала к мальчику. Спук лежал на траве, но быстро вскочил и встал под ближайшим деревом.
– Спук, больше никаких экспериментов, пожалуйста, – сказала мать. – Джуно тебя не обидит. Она просто хочет поиграть.
Мужчина в мексиканской рубашке подошёл к забору:
– Джуно, ко мне. Иди домой, детка. – Нам он объяснил: – Она снова сорвалась с цепи. Извините.
Как только мы допили второй бокал, Стенли мягко спрыгнул со своего стула и подошёл к Джейн, положив одну лапу на её колено.
– Стенли напоминает, что время обедать, – сказала она. – Линда, я поставлю обед в микроволновую печь и покормлю кота. Если ты сможешь найти нашего наследника, скажи ему, что пора мыть руки.
Я бродила по лужайке, отмечая профессионально устроенные идеальные клумбы, пока не обнаружила Спука. Он копался в нарциссах.
– Что ты делаешь?
– Копаю.
– Ты весь испачкался. Иди и умойся. Пора обедать. Он поднял голову и принюхался.
– Курица! – завизжал он и бросился к дому, подпрыгивая и размахивая руками.
Несколько минут спустя он сел за стол в шикарной полосатой рубашке и шортах, с чистыми руками и лицом, а его прическа а‑ля Бустер Браун была доведена до совершенства.
Мы обедали на веранде, и Стенли попытался прыгнуть на перила из красного дерева, но не рассчитал и шлёпнулся на пол, приземлившись на спину.
– Честно говоря, это самый неуклюжий кот, которого я когда‑либо видела, – пробормотала Линда. – Давай, Стенли. Тетя Линда не будет возражать, если ты посидишь с нами за столом. – Она указала на свободный стул, и кот забрался на сиденье.
– Мать Стенли звали Кленовый Сахар. Ты её помнишь, Линда? У нее было пятеро котят, но выжил только этот. Он немного странный, но разве не красавчик?
Спук доставал кусочки курицы из горшка и жадно хрустел ими.
– Не забудь про брокколи, дорогой, – напомнила мать. – Он помогает маленьким мальчикам вырасти большими и сильными. Ты сказал тёте Линде, что хочешь научиться плавать?
– Я не хочу учиться плавать.
– Тебе понравится, дорогой. И однажды ты станешь чемпионом по плаванию, как папа до аварии.
– Я не хочу учиться плавать, – повторил мальчик и энергично стал чесать ухо.
– Не за столом, пожалуйста, – попросила его мать.
Чтобы разрядить обстановку, я спросила:
– Что ты любишь больше всего. Спук?
– Зоопарк, – быстро ответил он.
– А у тебя есть любимые животные?
– Львы и тигры! – Его глаза восхищённо сверкнули.
– Это мне кое‑что напомнило! – сказала я. Извинившись, я побежала наверх за подарками, которые привезла: шарф для Джейн, кепку для Спука с изображением тигра. Мой подарок для Стенли – пластиковый мяч со звоночком внутри – казался нелепым и неподходящим для степенного, спокойного кота. «Видеокассета с Шекспиром более подходит ему», – сказала я себе.
После того как Спука уложили в постель, мы с Джейн провели вечер, болтая в гостиной в компании Стенли. Джейн рассказывала о своей работе в местном клубе и об инженерных проектах Эда. Я рассуждала (невероятно скучно) о триатронах и игнитронах, линейных вариативных дифференциальных трансформаторах. Стенли спокойно слушал, вставляя сонливое «мяу». Я сказала:
– Он напоминает мне всеми уважаемого судью или солидного премьер‑министра. Сколько ему лет?
– Ровесник Спука. Говорят, что год жизни кота равен семи годам жизни человека, так что на самом деле ему сорок два. Они со Спуком родились в один день и всегда вместе празднуют свой день рождения. Я никогда тебе не рассказывала о рождении Спука? Просто удивительно, что я выжила… Выпьем по маленькой, и я расскажу тебе.
Она налила шерри.
– Эд хотел доставить меня на самолете в больницу, когда придет срок родить, но Спук появился на три недели раньше. Эд был как раз в отъезде – нанимал строителей. Врач, по своему обыкновению, пьянствовал, и я отказалась идти в лазарет. Там было очень сыро. Ко мне приставили сиделку, но оттого, что я громко стонала, она пришла в бешенство. В конце концов шериф привёз какую‑то женщину из ближайшего городка, и вот тогда я по‑настоящему закричала! Ей не хватало только метлы и чёрного колпака. Сначала я подумала, что передо мной маска ряженого на Хэллоуин!
– О господи! – воскликнула я, – Они прислали к тебе Кору! Кору Сайке или Сайпс, что‑то в этом роде. Она ухаживала за мной, когда у меня была лихорадка. Думаю, она пыталась меня отравить.
– Кора была очень злая.
– Нет ничего удивительного, – сказала я в защиту Коры. – Её ферму должны были затопить после окончания строительства дамбы. Её насильно заставляли покинуть дом, где она прожила всю жизнь.
Джейн сидела в задумчивости.
– Ты веришь в колдовство, Линда?
– Не совсем.
– Ходило много сплетен об этой женщине после твоего отъезда. Она всем говорила, скорее хвасталась, что её предки жили в Салеме, в штате Массачусетс И объявила, что прокляла дамбу.
– Да, я слышала об этом.
– Знаешь, мне кажется – её проклятие сработало. После ужасного происшествия с Эдом несчастье шло за несчастьем. Я никогда не говорила тебе, Линда, но… Спук родился слепым.
– Джейн! Я не знала этого! Теперь с ним всё в порядке, ведь так?
– Да, с ним всё в порядке, хотя некоторое время мы жили в страхе.
Мы всё не могли наговориться, но мне нужно было успеть на первый самолет.
Я пошла спать, испытывая какое‑то смутное беспокойство. Мейплвуд Фармс и строительство дамб оказались так далеки от моего привычного мира, что я с нетерпением ждала возвращения в Нью‑Йорк. Ещё непонятные отношения ребенка и кота. Я хотела проанализировать их позже. Но в тот момент усталость дала о себе знать, и я быстро заснула.
В немыслимо ранний час мой сон был прерван странным ощущением. Не открывая глаз, я решила определить, что это, и попыталась вспомнить, где нахожусь. Конечно, не у себя дома в Нью‑Йорке. Не в чикагской гостинице. Я была в Мейплвуд Фармсе, и Спук лизал мое лицо! Я подскочила.
– Мамочка хочет знать – яйцо или тосты? – спросил он осторожно.
– Спасибо, Спук, пожалуй, лучше булочку и кофе.
Откровенно говоря, мне захотелось домой. Ситуация в Мейплвуд Фармсе была слишком странной и таинственной. Я не осмеливалась думать об этом, пока вела машину. Но сев в самолет и подкрепившись «Кровавой Мэри», решила всё обдумать. Я вспомнила, как Спук лазил по деревьям, ловил птиц и лизал моё лицо. Он делал всё, как кот, разве что не мурлыкал! Могла ли необычная увлеченность Джейн котами отразиться на её сыне каким‑нибудь таинственным образом?
Всё словно подтверждало это. Я вспомнила, как мальчик тёрся о мои ноги, сидя на полу. Он улыбался, жмурил глаза от удовольствия. Он панически боялся собак, не любил плавать. В зоопарке отдавал предпочтение большим кошкам! Он всегда лизал пальцы, чтобы пригладить волосы. Тут я припомнила ещё кое‑что. Как котенок, он родился слепым! Я поежилась и заказала еще одну «Кровавую Мэри».
Но если в поведении мальчика было столько кошачьего, Стенли совсем не походил на кота. Как это можно объяснить? Они родились в один день. Для обеих матерей это были тяжёлые роды. И эта неприятная женщина. Кора Как‑там‑её, заботилась о них.
Старые друзья со стройки рассказывали мне о злых чарах Коры. Я не верю в подобную чепуху, но должна признать, что и проект дамбы, и все, кто был с ним связан, очень пострадали. Мой брак распался, Билл стал законченным алкоголиком. Тщеславный, красивый, атлетически сложенный муж Джейн попал под бульдозер и стал инвалидом. Некоторые мужчины погибли при странных обстоятельствах или утонули в болоте. По иронии судьбы, дамбу так и не достроили!
После того как многие жизни были загублены, осквернена природа и потрачены миллионы долларов, от строительства дамбы отказались. В этом обвиняли политиков, новую администрацию в Вашингтоне.
Интересно, есть ли хоть доля правды в том, что говорили о Коре? Когда её привезли в лагерь, чтобы ухаживать за мной во время болезни, она всегда беззвучно шевелила губами. Может, она бормотала про себя заклинания?
Могла ли она каким‑то образом заколдовать двух новорожденных? Можно ли поменять местами мальчика и кота? Поменять их души, так сказать? Я больше знаю о триатронах и игнитронах, чем о душах, но на высоте тридцать тысяч футов так легко фантазировать!
Я написала тёплую записку Джейн и в августе получила открытку с Аляски. На фотографии они с Эдом показывают Спуку айсберги и полярных медведей, но он с восторгом смотрит на птиц.
Потом в декабре пришла обычная рождественская открытка с небольшой припиской.

Дорогая Линда… Печальные нoвоcmu!.. Моего дорогого Стенли переехал грузовик в Хзллоуин, который вёз праздничный торт для него и Спука. Никогда больше у меня не будет такого кота, как Стенли. Я страшно тоскую по нему. А в остальном у нас всё в порядке. Спуку исполнилось семь, он повзрослел. Перестал чесать за ухом, лизать людей и оставил свои детские привычки, которые ты, возможно, заметила, когда была у нас. Он учится плавать и хочет, чтобы мы подарили ему собаку на Рождество. Полагаю, что у него просто был такой возраст.
С любовью,
Джейн

Мои подозрения оказались верны! Во всем была виновата эта ужасная женщина. Смерть Стенли каким‑то образом разрушила её злые чары.

КОТ, СЛИШКОМ МАЛЕНЬКИЙ ДЛЯ СВОИХ УСОВ

По сравнению с другими поместье Хопплвуд Фарм было небольшим. Земли было ровно столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить нужды мистера и миссис Хоппл и их троих детей. В доме было восемь спален, а гараж рассчитан на шесть машин. Имелись бассейн, теннисный корт с искусственной зеленью, конюшня с загоном, обнесённым забором длиной в полмили, луг такой величины, что на нём мог приземляться маленький самолет мистера и миссис Хоппл, а также домики для прислуги, парник и ангар.
Дом был модернизированной старой каменной мельницей с гигантским водяным колесом, которое давно уже не вращалось. Его нынешние владельцы переделали здание за большие деньги и обставили его американским антиквариатом двухсотлетней давности. Дважды дом описывали в различных журналах.
Хопплы, потомки переселенцев из Европы, казались добродушными, здоровыми людьми, с довольно простыми вкусами. Они очень любили природу, наслаждались пикниками на лугу и туристическими поездками в своём сорокафутовом средстве передвижения, держали домашних животных. Кроме трёх арабских кобыл и пони для верховой езды у них жили охотничьи собаки, ангорские крысы, какие‑то польские куры, которые несли яйца странной окраски, и четыре экзотических кота, которых в семье называли Шайка. Совсем недолго у них жил и кот, слишком маленький для своих усов.
Шайка состояла из двух сиамских котов с шоколадными пятнами, перса черепаховой расцветки и рыжего абиссинца. У всех была прекрасная родословная, и казалось, что все они прекрасно знают об этом. Они никогда не гуляли на улице, но, тем не менее, оставались довольно счастливы в просторной комнате с жёрдочками, лестницей, мягкими плюшевыми коврами, тайными местечками и четырьмя спальными корзинами. Окна выходили на водяное колесо, где птицы вили свои гнезда. На четырёх шкафчиках в ванной комнате были написаны имена котов.
Когда кот, который был слишком мал для своих усов, появился в доме, стояло начало июня, и только один из детей Хопплов находился в поместье. Дональда, маленького мальчика шести лет с большими глазами, шофер каждый день возил на машине в частную школу в соседний округ. Джон посещал военную академию в Огайо, а Мэри училась в школе для девочек в Вирджинии. Дональд, Джон, Мэри… Хопплы любили простые, незамысловатые имена.
На младшего ребенка изливались потоки любви и нежности. Его задаривали игрушками: компьютер и телескоп, видеолаборатория, маленькая гитара и клюшки для гольфа и даже маленький космический корабль. Но, к величайшему огорчению отца, ни одна из игрушек не нравилась Дональду. Самой большой радостью для него было возиться с котами в их комнате и рассказывать им сказки.
Эту тему обсуждали как‑то в начале июня. Мистер Хоппл только что прилетел из Чикаго. В своём лондонском шерстяном костюме он выглядел удачливым антрепренером. Жена радостно приветствовала его, джип ждал на дугу, и сын прыгал от радости.
Пока маленький Дональд принимал душ и одевался к обеду, его родители наслаждались обществом друг друга. Мистер Хоппл в шелковом халате открыл невероятных размеров голландский буфет, о котором говорили, что он принадлежал Питеру Стайвезенту  . Теперь он служил баром.
– Как обычно, дорогая?
– Я думаю, что по такому случаю можно выпить шампанского, дорогой, – ответила жена. – Я так счастлива снова видеть тебя дома. Есть бутылка в холодильнике.
Муж налил шампанского и провозгласил сентиментальный тост за прекрасную жену. Двадцать лет назад миссис Хоппл победила на конкурсе красоты и по‑прежнему великолепно выглядела, независимо от того, во что она была одета – в обычные джинсы или в платье от парижского модельера.
– Сначала расскажи мне о мелкой рыбёшке, – сказал мистер Хоппл. – Я думал о них всю неделю. – Хопплы никогда не называли своих отпрысков детьми.
– Хорошие новости о Джоне, – сообщила жена, сияя. – Он выиграл еще две награды по математике и создал команду для гольфа. Он собирается поехать в математический лагерь летом, но сначала хотел бы привезти школьных товарищей на неделю сюда – поохотиться и порыбачить.
– Хороший мальчик! У него большое будущее. Он уже интересуется девочками?
– Не думаю, дорогой. Ему ведь только десять лет. У Мэри состоялось первое свидание на этой неделе с сыном посла…
– Какой страны? – быстро спросил мистер Хоппл.
– Какой‑то южноамериканской. Кстати, она выиграла на соревнованиях по конному спорту и хочет, чтобы мы разрешили ей играть в поло. У неё отличные отметки. Она мечтает о Гарварде.
– Хорошая девочка! Когда‑нибудь мы станем называться «Хоппл и дочь. Инк.». А как успехи Дональда?
Миссис Хоппл зарделась от удовольствия.
– Его учитель говорит, что он на три года опережает своих сверстников в чтении, у него очень живое воображение. У нас в семье может появиться писатель, дорогой. Дональд сочиняет небольшие рассказы.
Мистер Хоппл с сожалением покачал головой.
– Я надеялся на лучшее будущее. Сколько времени Дональд отдаёт своему компьютеру и телескопу?
– Боюсь, нисколько, но я на него не давлю. Он такой способный, добросовестный ребёнок и такой хороший! Сейчас его очень интересуют коты. Коленкор в конюшне родила в прошлом месяце, и Дональд ведёт себя как крестный отец. Иногда я думаю, что из него мог бы получиться хороший ветеринарный врач.
– Я не горю желанием иметь в семье «лошадиного доктора». Я предпочел бы писателя. – Мистер Хоппл налил шампанского. – Ну а как хозяйственные дела, дорогая?
– Неделя полна событиями. Я составила их перечень. Сначала что‑то случилось с электричеством в среду ночью. И все электрические часы отстали на сорок семь минут в четверг утром. Не было шторма, который всё бы объяснил, хотя лучше бы он был. Очень нужен дождь.
– А как дела у персонала? – Хопплы никогда не употребляли слово «слуга».
– Есть новости. Обе горничные заявили, что беременны… Пришлось уволить конюха из‑за дурного языка… Кухарка требует повышения жалованья.
– Дай ей, что она просит, – сказал мистер Хоппл. – Будет жаль потерять Сюзетт. Надеюсь, у садовников всё в порядке, они довольны жизнью?
Миссис Хоппл заглянула в список.
– У мистера Бансена обострился артрит. Нужно нанять ещё одного помощника.
– Найми двух. Он добросовестный работник, – сказал муж. – А что новый дворецкий?
– У меня только одна жалоба. Когда он возит Дональда в школу, он забивает мальчику голову ерундой о пришельцах из космоса и отравленной еде.
– Я поговорю с ним. Ты нашла замену конюху?
– К счастью, да. Школьный директор послал мне старшеклассника, который прилично разговаривает. У него хорошие манеры, он только что выиграл в каких‑то соревнованиях. Он может оказать хорошее влияние на нашего сына. Сегодня Дональд впервые надел свой костюм НАСА.
– Как зовут этого мальчика?
– Бобби Винкопп. Он живёт в маленьком доме за нашей калиткой.
– Нужно поинтересоваться, дорогая, заметил ли он какие‑нибудь нарушения на южном лугу. Я видел следы костра, когда приземлился сегодня. Я не возражаю против пикников, но не хочу, чтобы эти люди устроили пожар в такую сухую погоду.
Прозвенел мелодичный звонок, и Хопплы, закончив одеваться, спустились в столовую.
Дональд появился за столом в белом шёлковом костюме, наслаждаясь восхищением родителей. Когда служанка подала луковый салат, мистер Хоппл сказал:
– Ну что, молодой человек, были у вас какие‑нибудь приключения на этой неделе?
– Да, сэр, – ответил мальчик, и его большие глаза радостно сверкнули. – Я видел странного кота в конюшне. – Сидя на двух подушках, он искусно атаковал салат ножом и вилкой. – Я не знаю, откуда он пришел. У него длинные усы. – Дональд вытянул руки, чтобы показать примерно восемнадцать дюймов.
– Это звучит как рыбацкая история, – сказал мистер Хоппл, подмигивая.
Дональд улыбнулся отцу.
– Это правда. Он слишком мал для своих длинных усов. И какой‑то странный.
Мать мягко сказала:
– У молодых котов всегда длинные усы и большие уши, дорогой. Потом коты вырастают, и всё приходит в соответствие.
Дональд покачал головой.
– Это не котенок, мама. Он ведёт себя как взрослый. Иногда его усы длинные, а иногда короткие. Он странный. Я зову его Усы.
– Ты только представь! – воскликнул отец, стараясь сохранить серьёзность. – Складные усы!
Дональд объяснил:
– Усы становятся длинными, когда он что‑нибудь ищет. Он суёт свой нос везде, такой вот носатый.
– Слово, которым мы пользуемся в этих случаях, дорогой, – это «любопытный», – мягко поправила его мать.
– Его усы светятся в темноте, – ответил мальчик восхищённо. – Когда он сидит в тёмном углу, они зелёные, как компьютерный экран, а уши описывают круги. – Дональд покрутил пальцем, делая вращательные движении, – Так он летает. Он поднимается наверх, как вертолёт.
Взрослые обменялись понимающими взглядами.
– Этот мистер Усы – довольно умный парень, – заметил мистер Хоппл, – Какого же он цвета?
Дональд на мгновение задумался.
– Иногда голубой, но большей частью зелёный. Вчера он вдруг сделался сиреневым. Это потому, что он сумасшедший.
– А что новый конюх думает о мистере Усы?
– Бобби не мог его видеть. Усы не любит взрослых. Когда он их видит, он исчезает. Он! Вот так!
Миссис Хоппл позвонила, чтобы принесли следующее блюдо.
– А какой голос у этого чудесного маленького животного, дорогой? Он ругается, как сиамский кот, или мяукает, как другие коты?
Дональд обдумывал ответ и при этом тщательно жевал и глотал салат. Внезапно он разразился странными звуками:
– ОУК, ОУК, бип‑бип‑бип‑бип‑бип‑бип, ОУК.
Глаза горничной от ужаса округлились. Она вошла в столовую, чтобы убрать тарелки, и онемела от удивления, с подозрением глядя на Дональда.
В этот момент мальчик закричал:
– Это он! Это Усы! – Он показал на окно, но когда взрослые повернули головы, чтобы посмотреть. Усы исчез.
Основным блюдом той простой провинциальной еды, которую одобряли Хопплы. считалась смесь из белой фасоли, мяса молодого барашка, свиных ребер, домашней колбасы, зелени и фазана, сваренных в горшочке. Кухарка, привезённая из Франции, отказывалась иметь дело с микроволновой печью или кухонными процессорами, поэтому хозяева построили примитивную кухню с печкой, чтобы доставить удовольствие Сюзетт. Блюдо, которое она подала, весь день булькадо на огне. На этом обед благополучно закончился.
После обеда Дональд исполнил свой долг – накормил Шайку. Он доставил котам еду на подносе в лифте. В это время родители пили кофе в библиотеке.
– Ты была права насчёт мальчика, – заметил мистер Хоппл. – У него слишком бурное воображение.
Жена сказала:
– Дональд, вероятно, сильно преувеличивает. Нет сомнений, что кот бездомный, его, наверно, выбросили из проезжающей машины.
– У тебя есть на всё ответ, дорогая. Мне это безумно нравится. Какие планы на уикенд?
– Я пригласила внуков садовника пообедать с Дональдом. Они его ровесники, ему иногда нужно встречаться с городскими детьми.
По субботам Хопплы обычно завтракали в оранжерее, но на этот раз вся семья собралась на кухне. Все сели за старый деревянный стол, привезённый из французского монастыря, и стали ждать, когда Сюзетт на открытом огне приготовит омлет в медной сковороде с длинной ручкой.
После завтрака Дональд сказал:
– Мама, можно взять немного еды для котят Шайки в конюшне?
– Конечно, дорогой, но стоит ли их так баловать? В конце концов, это беспородные котята.
– Они очень сообразительные, мамочка. Такие же умные, как сиамские.
– Хорошо, Дональд. Мне нравится твоя забота о животных.
Наедине миссис Хоппл сказала мужу:
– Видишь? История с Усами – только фантазия. Он уже забыл о ней… Кстати, не забудь спросить Бобби о костре, дорогой.
Муж поблагодарил её за напоминание и стал звонить в конюшню.
– Доброе утро, Бобби. Это Хоппл. Мы не встречались, но я слышал о вас много хорошего.
– Спасибо, сэр.
– Вы ведь живёте возле южной калитки? Я хотел бы узнать, кто‑нибудь разводил костер на лугу?
– Нет, сэр. Не видел ничего такого, – ответил конюх.
– Если вы заметите что‑нибудь подозрительное, сразу же звоните нам в любое время дня и ночи.
– Конечно, – ответил Бобби.
– Ещё один вопрос… Вы не видели необычных котов в конюшне или поблизости?
– Есть тут выводок котят и старая кошка.
– А какие‑нибудь недомерки с длинными усами?
Последовала пауза, и затем молодой человек сказал:
– Я только слышал странные звуки, похожие на кряканье уток, а потом что‑то вроде электронного зуммера. Но не могу определить, откуда они исходят.
– Спасибо, Бобби. Благодарю вас за отличную работу.
– Спасибо, сэр.
Мистер Хоппл повесил трубку и сказал жене:
– Дональд издаёт свои нелепые звуки в конюшне. Как долго это будет продолжаться? Может, нам следует проконсультироваться с врачом?
– Дорогой, не волнуйся, это просто игра. Он скоро вырастет, и всё придёт в норму. Это характерно для маленьких детей. Они придумывают себе воображаемых друзей и разговаривают с ними.
– Уверяю тебя, я никогда такого не делал, – сказал муж и пошёл в свой кабинет.
Незадолго до полудня управляющий поехал на машине в город, чтобы привезти близнецов Бансена, девочку и мальчика. Миссис Хоппл тепло их приветствовала и дала корзину, в которую кухарка положила еду для двенадцати детей.
– Возьми свой передатчик, Дональд, – напомнила она. – Я дам знать, когда нужно будет отвезти гостей обратно.
Дональд повёз близнецов на луг в повозке, в которую был запряжён пони. Наблюдая за отцом в подобных ситуациях, мальчик прекрасно мог исполнять роль хозяина. Пикник удался на славу. Никто не упал, не подрался, никого не стошнило.
Когда миссис Хоппл просигналила сыну, он привёз гостей обратно. Попутно они осмотрели собачью конуру, загон для кроликов, курятник и конюшню.
– Хорошо провели время? – спросила миссис Хоппл близнецов.
– Я съел четыре шоколадки, – ответил мальчик.
– Моя мама сказала, чтобы мы поблагодарили вас, – добавила его сестра.
– Я видел змею, – сказал мальчик.
– Мы видели Усы, – сказала девочка.
– Он зелёный!
– Нет, он голубой с зелёными усами.
– Его глаза светились.
– Искры вылетают из его усов.
– Он может летать.
– Правда? – спросила мать Дональда. – Он что‑нибудь говорил?
Близнецы посмотрели друг на друга. Мальчик закрякал по‑утиному, а девочка забибикала:
– Бип‑бип‑бип!
Миссис Хоппл подумала: «Это Дональд их научил!»
Всё же она почувствовала тревогу. Живя так далеко от города, Хопплы не без оснований боялись пожара. Миссис Хоппл села на мопед и помчалась к конюшне.
Бобби был в загоне. Он занимался лошадьми. Дональд уже расседлал пони. Котята копошились в сене, но нигде не было видно странного существа с горящими усами. У миссис Хоппл отлегло от сердца, и она даже посмеялась на собой. Нельзя быть такой легковерной!
По дороге домой она заметила садовника, который нёс корзину тюльпанов и нарциссов. Она шутливо пожурила его:
– Мистер Бансен, почему вы не послали цветы с одним из мальчиков?
– Я должен как можно больше двигаться, – ответил он, – или старые суставы превратятся в цемент.
– Мистер Хоппл хочет нанять помощников для вас
– Нет такой необходимости. Молодежь не желает работать в нынешние времена.
– Кстати, у вас восхитительные внуки, мистер Бансен. Они были в гостях у Дональда.
– Они слишком долго сидят у телевизора, – пожаловался старик. – Посмотрите, трава стала бурой. Скорей бы прошёл дождь. Знаете, кто‑то пробирается в парник и ест цветы герани, а теперь ещё и трактор сломался. Одни напасти. Просто сломался сегодня днем, и всё.
– Вы должны вызвать механика утром.
– На них нет никакой управы. Приходят, когда хотят.
Садовник всё же не испортил настроения миссис Хоппл, которая всегда была весёлой. Декламируя про себя стихи Вордсворта, она отнесла цветы в свою комнату. Там она выбрала нужную вазу и нашла серебряное ведерко для шампанского, чтобы поставить туда букет красных тюльпанов.
– С трактором всё в порядке, миссис Хоппл, – сообщил садовник. – Снова заработал сам по себе, а в парнике снова битое стекло.
Хозяйка поблагодарила мистера Бансена и вернулась к цветам, отметив про себя, что у этого человека просто страсть смешивать хорошую новость с плохой. Когда она ставила нарциссы в кувшин, ворвался Дональд.
– Я не мог тебя найти, мама! Кролики исчезли! Наверно, их кто‑то украл!
– Нет, дорогой, – ответила она мягко. – Думаю, мы найдём их в парнике. Там они поедают цветы герани. Хочешь клубничный десерт на ужин?
Это было любимое лакомство, и Дональд запрыгал от радости.
Позже миссис Хоппл сказала Сюзетт:
– Я поеду на ferme , соберу fraise  и возьму creme . – Миссис Хоппл любила ездить по деревенским дорогам в феррари или кабриолете с опущенным верхом. Сегодня она поедет на ферму за клубникой и густыми сливками.
Миссис Хоппл побежала наверх за косынкой. Когда она проходила мимо комнаты Шайки, Дональд издавал там свои нелепые звуки, а коты отвечали ему жутким воем и мяуканьем. Она не рискнула войти, чтобы не смущать сына.
Минуту спустя, спускаясь в шёлковом шарфе и кашемировом свитере, она увидела Дональда, который выходил из комнаты и был очень доволен собой.
– Как дела, дорогой? – спросила она.
– Усы был здесь, – ответил он. – Он залез по водяному колесу и заглянул в окно. Ему нравятся наши коты.
– Замечательно. Надеюсь, ты закрыл окно. Мы ведь не хотим, чтобы Шайка убежала, правда?
Миссис Хоппл вошла в гараж и села в машину. Она нажала на кнопку, чтобы поднять дверь гаража, и повернула ключ зажигания. Ничего не получилось. Она попробовала ещё раз. Опять ничего.
Управляющий ещё не вернулся после того, как отвёз близнецов домой, но рядом стояли ещё три машины. Она села в одну из них, но опять не смогла завести мотор.
«Что‑то не в порядке», – подумала она.
Миссис Хоппл решительно направилась к дому. Муж работал в кабинете. Он выслушал её, вздохнул и решил удостовериться лично, пока жена делала дыхательные упражнения, чтобы восстановить силы.
– Всё в порядке, – сказал он, вернувшись. – Машина заводится, дверь открывается. Думаю, тебе нужно сменить обстановку, дорогая… Пойдём куда‑нибудь пообедаем. Надень свой новый костюм от Ив Сен‑Лорана, и пойдём в клуб. Сюзетт покормит Дональда.
– Нет, дорогой. У нас сегодня клубничный десерт, я обещала сыну.
Они остались дома и провели прекрасный вечер. Ужин подали на террасу. Затем все пошли на лужайку, чтобы поджарить кукурузу на раскалённых углях.
Дональд не упоминал об Усах, а родители не расспрашивали его.
В воскресенье утром в Хопплвуд Фарме зазвонил телефон.
Мистер Хоппл сонно приподнялся на локте и взглянул на часы.
– Четыре утра! Кто может звонить в такую рань?
Он поднял трубку.
– Да?
– Здравствуйте, мистер Хоппл. Это Бобби Винкопии. Простите, что звоню вам так рано, но вы просили сообщить, если я что‑нибудь увижу…
– Да, Бобби, слушаю вас внимательно.
– То место на лугу, где был костер, какой было величины?
– Ммм… насколько я мог оценить с воздуха, около десяти футов в диаметре. Такое круглое пятно.
– Появилось ещё одно, сэр.
– Что?! – Мистер Хоппл совсем проснулся. Последовала пауза.
– Мистер Хоппл, вы не поверите, но прошлой ночью я проснулся оттого, что вся комната была залита светом. Я сплю на чердаке, со стороны луга. Это был такой зелёный свет. Я выглянул в окно… Вы не поверите, мистер Хоппл…
– Продолжайте, Бобби, пожалуйста.
– Там приземлялся летательный аппарат. Не такой, как ваш самолет, мистер Хоппл. Он был круглый и спускался отвесно вниз, очень медленно, понимаете? От него исходил странный свет.
– Вы хотите сказать, что видели летающую тарелку, Бобби? Думаю, у вас была галлюцинация.
– Я не спал, сэр, клянусь!
– Продолжайте, Бобби.
– Самое забавное, что… Он был такой маленький! Слишком маленький, чтобы в нём могли поместиться пилоты, если только они не в десять дюймов высотой. Над лугом висел туман. Я побежал вниз за отцовским биноклем. В темноте его было трудно найти. Свет не включался. Произошло замыкание, понимаете? Вы слушаете, мистер Хоппл?..
– Слушаю. А ваши родители? Они тоже видели летательный аппарат?
– К сожалению, нет. Моя мать дежурила ночью в больнице, а отец слишком крепко спит.
– Что вам удалось увидеть в бинокль?
– Я опоздал. Они улетели. Корабль поднялся вертикально вверх, опять очень медленно, и исчез. Без всяких шуток. Я после этого не мог уснуть. Когда же рассвело, я пошёл на луг посмотреть. Эта штука выжгла там круг диаметром около десяти футов. Вы сами можете убедиться. Наверное, следует проверить его на радиоактивность?
– Спасибо, Бобби. Крайне интересно. Но никому пока не рассказывайте. Это секретная информация.
– Не беспокойтесь, мистер Хоппл.
– Это конюх? – спросила жена. – Что‑то случилось?
Мистер Хоппл подошёл к окну.
– Он рассказал мне дикую историю… Диаметр десять футов! Он прав. Это очень мало.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, на пороге стоял Дональд.
– Дорогой, – сказала ему мать, – нужно постучать, прежде чем войти.
– Они исчезли! – закричал мальчик. – Я хотел поздороваться, а их и след простыл!
– О ком ты говоришь, дорогой?
– О Шайке! Они вылезли из окна и спустились по водяному колесу!
– Ты оставил окно открытым?
– Нет, мама. Стекло словно… растаяло! Я думаю, это сделал Усы. Он похитил их.
Мать выставила его из спальни.
– Оденься, дорогой. Мы найдём Шайку, организуем поисковую экспедицию.
Миссис Хоппл надела пеньюар и вышла из комнаты. Когда она вернулась, муж всё ещё смотрел в окно.
– Дональд прав, – сказала она. – Стекло на самом деле исчезло. Как странно!
Мистер Хоппл стоял словно в трансе.
– Дорогой, с тобой всё в порядке? Ты слышал, что сказал Дональд?
Муж встрепенулся и отошёл от окна.
– Ты можешь организовать поисковую экспедицию, если хочешь, но я уверен, ты никогда не найдёшь Шайку. Они не вернутся, и Усы тоже.
Он оказался прав. Два котёнка из конюшни тоже исчезли той ночью, а кроликов нашли в парнике. Они по привычке наслаждались геранью.
Жизнь в Хопплвуд Фарме потекла своим чередом. Двери гаража открываются, машины заводятся, телевизор работает отлично. Только иногда происходит короткое замыкание. Никто не выпускает кроликов из клетки. Трактор совершенно надёжен. Стекло в окнах не тает.
Маленький Дональд по ночам частенько смотрит в телескоп, когда его родители думают, что он крепко спит.

ГРЕХ МАДАМ ФЛОЙ

С самого начала Мадам Флой почувствовала инстинктивное отвращение к мужчине, который поселился в соседней квартире. Толстый, и отвороты его брюк отталкивающе пахли ржавчиной.
В первый раз они встретились в старом дряхлом лифте, ползущем на десятый этаж столь же старого дома. Здание в прежние времена было фешенебельным, а теперь словно расползалось по швам. Мадам Флой вышла на прогулку в городской парк. Она жевала траву и охотилась за бабочками. Когда она со своим компаньоном вошла в лифт, там уже стоял новый сосед. Сосед и Мадам Флой резко контрастировали друг с другом. Но в таком многоквартирном доме, с таким великолепным прошлым и никаким будущим, это, в общем‑то, не очень бросалось в глаза. Грузный, нескладный, неряшливо одетый человек и Мадам Флой – длинноногая, голубоглазая аристократка, кремово‑коричневая шубка которой переливалась на солнце, становясь тёмно‑коричневой книзу.
Мадам жалела толстых мужчин. У них ведь почти не было коленей. А что за польза от человека без коленей? И всё же она отдала дань вежливости и обнюхала отвороты его брюк, но тут же удалилась, сморщив нос и обнажив зубы.
– УБЕРИТЕ от меня этого кота! – заревел толстяк, грозно топнув ногой. Компаньон потянул за поводок, хотя в этом не было нужды. Мадам одним прыжком достигла безопасного угла лифта, который, судорожно сотрясаясь, продолжал свой воющий подъём.
– Вы не любите животных? – спросил нежный голос на другом конце поводка.
– Это паршивые вонючие твари, – проскрежетал толстяк.
– Как жаль. Однако вам не стоит беспокоиться по поводу Мадам Флой и Таптима. Они никогда не выходят из квартиры одни, за исключением тех случаев, когда идут на прогулку, да и то на поводке.
– Так у вас их два? Что ж, держитесь от меня подальше, не то я переломаю их паршивые шеи. Я не скручивал кошачьей шеи уже с четырнадцати лет, но хорошо помню, как это делается.
Держа в руках длинную чёрную коробку, толстяк сделал выпад в сторону бедной Мадам Флой, напряжённо сидевшей в углу, плотно прижав уши. Шерсть на её спине встала дыбом, и бедняжка попыталась убежать. Даже когда компаньон взял её на руки, Мадам Флой была вся напряжена и дрожала.
Она расслабилась лишь дома, почувствовав себя в безопасности в своих скромных, но очень приятных апартаментах. Она подошла на напряженных лапках к солнечному пятну на ковре, где спал Таптим, и полизала ему макушку. Потом Мадам Флой умылась, чтобы избавиться от запаха противного толстяка. Таптим спал и даже не пошевелился.
Вялый, дружелюбный кот, её сын, был загадкой для Мадам Флой. Чувствительная и одухотворенная, она не пыталась понять его, она его просто любила. Мадам Флой могла часами мыть его лапы и грудку, хотя он с легкостью делал это сам. За обедом она старалась медленно пережевывать пищу, чтобы оставить на тарелке что‑нибудь ему на десерт, и он всегда жадно выхватывал эту лишнюю порцию. Когда он спал, а спал он почти всё время, она сидела рядом на страже, пока её совсем не одолевала усталость. Тогда Мадам Флой сворачивалась в клубок, но лишь дремала, приоткрыв глаза.
Таптима любили все. Он нравился другим котам, нравился маленьким и большим собакам, нравился даже людям. Его мордочка была словно коричневый красивый цветок, а большие голубые глаза – нежные и доверчивые. Ещё котёнком он всегда радостно мурлыкал при прикосновении любой руки и постепенно стал таким доверчивым, что мурлыкал каждому, кто просто смотрел на него. Более того, он шёл, когда его звали, и благодарно принимал всё, что находилось на тарелке. Ему говорили сесть, и он садился.
Его мудрая родительница не одобряла такое некошачье поведение. Оно обнаруживало слабость характера. Из этого не получится ничего хорошего. Мадам Флой старалась направлять сына собственным опытом, Когда подавали обед, она высокомерно обнюхивала тарелку и отходила независимо от того, соблазнительным было поданное или нет. Так поступали все уважающие себя коты. Через пару минут она возвращалась и со снисходительным видом начинала есть, впрочем не выказывая особого энтузиазма.
Кроме того, если кто‑то протягивает к тебе руки, кот обязан сначала увильнуть, устроить охоту, флирт, а уж потом позволить себя поймать и сжать в объятиях. Таптим, стыдно сказать, радостно приветствовал любой дружеский жест перекатыванием и весёлым мурлыканьем.
С раннего возраста он усвоил правила поведения в квартире: нельзя спать в посудном шкафу среди горшков и кастрюль; сидеть на столе с пишущей машинкой допускается: сидеть на столе рядом с кофейником запрещено. И послушно следовал этим правилам. Но Мадам Флой знала, что правило – это вызов и нарушить его у котов считается делом чести. Следовать правилам означало уронить своё достоинство…
Казалось, что её сын никогда не постигнет истинных ценностей.
Без сомнения, в мире пишущих машинок и кофейников Таптима обожали за его покладистость. Но Мадам Флой восхищались не меньше, правда уже по другим причинам. Её уважали за независимость, ею восхищались за потрясающую способность добиваться всего и любили за белую грудку и раскосые голубые глаза. По внешности и поведению она была классической сиамской кошкой. Вскидывая голову и глядя своими растапливающими сердце глазами, она могла очаровать даже кусок бифштекса, над которым уже занесены нож и вилка.
Пока толстяк и его чёрная коробка не переехали в соседнюю квартиру, Мадам Флой никогда не знала, что такое вражда. С ней в её квартире на десятом жили два компаньона, которые постоянно ходили туда‑сюда. Один был легко узнаваем: потереться о его ноги было сплошным блаженством. Другой служил настоящей грелкой холодными ночами и всегда чесал животик Мадам Флой, когда она того хотела, или массажировал ей спинку.
Жизнь не казалась ей мёдом: Мадам Флой выполняла постоянную работу. Она была глаза и уши в этом доме.
Существовало шесть окон, которые нуждались в присмотре, ибо широкая полоса подоконников, проходившая по всему десятому этажу, была местом прогулок голубей. Они прохаживались с важным видом, искали что‑то в своих перьях и игнорировали Мадам, которая сидела на подоконнике и равнодушно, но внимательно наблюдала за ними через оконную решётку.
Наблюдение было дневной работой, а слушание начиналось с наступлением темноты. Оно требовало более сильной концентрации. Мадам Флой слушала шумы в стенах. Она слышала, как жуют термиты, дымятся трубки, но большей частью она прислушивалась к духам умерших мышей.
Однажды вечером, вскоре после инцидента в лифте. Мадам Флой как раз занималась прослушиванием. Таптим спал, компаньоны тихо переворачивали страницы книг. Вдруг раздался странный, ужасающий звук. Уши Мадам встали торчком, потом снова прижались к голове.
Бесконечный крик ужаса исходил от стены. Ничего подобного Мадам никогда не слышала. Этот звук леденил кровь и истязал слух. Его пронзительность была такой болезненной, что Мадам Флой откинула голову назад и стала тихонько подвывать. Резкий звук разбудил даже Таптима. Он с тревогой огляделся, покачал головой и почесал уши, чтобы избавиться от оскорбительного звука. Другие тоже слышали.
– Ты слышишь? – сказал тот, у кого был нежный голос.
– Это, вероятно, новый сосед, – сказал второй.
– Как может такой неуклюжий толстяк извлекать из инструмента такие божественные звуки? Это Прокофьев?
– Нет, думаю, Барток.
– Он держал скрипку сегодня в лифте, даже пытался ударить ею Флой.
– Сумасшедший… Посмотри на котов! Им явно не нравится скрипка.
Мадам Флой и Таптим метнулись из комнаты, соревнуясь друг с другом, чтобы поскорей спрятаться под кровать.
Это был не единственный шум, который исходил из квартиры соседа. На следующий день вечером, когда Мадам Флой вошла в гостиную, чтобы выполнить свои обязанности, она услышала какой‑то беспокойный звук через стену, сопровождаемый высоким чириканьем. Это была приятная музыка, и кошка устроилась на софе, чтобы насладиться ею, подоткнув свои коричневые лапы под кремовый животик.
Но наслаждалась она недолго. Хлопнула дверь, а затем противный голос толстяка ворвался через стену, как гром.
– Посмотри, что ты сделал, грязная вонючка! – орал он. – Прямо в мою скрипку! Возвращайся в свою клетку, пока я не вышиб тебе мозги!
Послышался яростный стук крыльев.
– Убирайся от окна, иначе я сверну тебе шею!
Угроза вызвала новый всплеск чириканья.
– Заткнись, глупая птица! Заткнись и возвращайся в клетку, а то я…
Послышался треск, а потом всё стихло, только изредка слышалось жалобное «пиип».
Мадам Флой это заинтриговало. Когда она вернулась к своей обязанности на следующий день, голуби казались довольно вялыми. Таптим спал, а компаньоны ушли на день, но прежде открыли окно и положили маленькую подушку на холодный мраморный подоконник, чтобы Мадам Флой было удобно.
Там она и сидела, маленький настороженный комочек меха, всё видя и всё зная. Она знала, например, что человек, пересекающий холл десятого этажа, обутый в старые теннисные туфли и немного прихрамывающий, остановится сейчас у двери, поставит ведро и войдёт с помощью ключа.
Она даже не удосужилась повернуть голову, когда вошёл мойщик окон. Это был один из её придворных почитателей. Его запах был дружелюбным, хотя и говорил о сырых подвалах и швабрах.
– Прыгай вниз, киска, – сказал он музыкальным голосом. – Чарли должен вытащить эту решётку. Видишь, я принёс немного сыра для хорошенькой киски.
Он протянул скромное угощение. Мадам Флой исследовала его и обнаружила, что сыр не того сорта. Она привередливо поскребла лапой пол.
– Какая вредная кошка, – засмеялся Чарли. – Что ж, сиди теперь там и смотри, как Чарли моет окно, и не прыгай на подоконник, потому что Чарли не побежит за тобой. Нет, сэр! Это старый подоконник, он скоро сломается. Однажды какой‑нибудь голубь сильно топнет лапкой, и он развалится. Эй, посмотри на разбитое стекло, здесь! Кто‑то разбил окно.
Чарли сел на мраморный подоконник и положил верхнюю раму себе на колени. Пока Мадам Флой внимательно следила за его движениями, в комнату вошёл Таптим, зевая и потягиваясь, и сразу проглотил весь сыр.
– Теперь Чарли вставит раму, и вы, ребята, сможете наблюдать за этими сумасшедшими голубями. Эта рама разваливается тоже. Всё здание трещит по швам.
Мойщик окон снова положил подушку на холодный жёсткий подоконник и пошёл мыть оставшиеся окна, а Мадам заняла свой наблюдательный пост, сидя на краю подушки, чтобы Таптиму досталась большая её часть.
Голуби опоздали сегодня, видимо, их напугал мойщик окон. Когда первый посетитель скользнул на голубом крыле, Мадам Флой впервые увидела маленькое отверстие в раме. А каждое отверстие было искушением. Мадам должна была доказать, что может протиснуться даже через самую маленькую щёлочку, и неважно, существовали на то серьёзные причины или нет. Она подождала, пока Чарли выйдет из комнаты, и стала давить на решетку носом, сначала слабо, потом всё сильнее и сильнее. Дюйм за дюймом ржавая решётка отодвигалась от рамы, пока не образовалась широкая щель. Тогда Мадам Флой пролезла в неё – нос, уши. узенькие плечи, изысканные передние лапы, торс, гладкие бока, задние лапы, как стальные струны, и, наконец, гордый коричневый хвост. Впервые в жизни она вышла на голубиный проспект. Кошка с восторгом встряхнулась.
Летаргический Таптим, удивленный странным поворотом событий, наблюдал из комнаты за своей смелой родительницей, высунув язык. Они дотронулись друг до друга носами через решетку, и Мадам продолжила исследование. Она продвигалась осторожно, мелкими шагами, поскольку голуби не отличались особой чистоплотностью.
Подоконник был шириной около двух футов. Мадам Флой осторожно приблизилась к его краю, опустив нос и подняв хвост. Десятью этажами ниже двигались какие‑то предметы, но они её не заинтересовали. Мадам изящно ступала по самому краю, чтобы не порезаться о разбитое стекло. Наконец она подошла к квартире толстяка, движимая кошачьим любопытством.
Его окно оказалось открытым, решётки не было, и Мадам Флой вежливо заглянула внутрь. Толстяк лежал, растянувшись на полу. Он громко храпел, и его немыслимый живот вздымался в такт дыханию. Мадам насторожило, что человек может лежать на полу, который она считала кошачьим владением. Она тревожно лизнула свой нос и уставилась на толстяка огромными глазами. В темном углу комнаты что‑то махало крыльями и чирикало, и толстяк проснулся.
– Кыш! Убирайся отсюда! – закричал он, поднимаясь на ноги и грозя кулаком в окно.
В три прыжка Мадам Флой достигла своего окна и протиснулась через решетку.
Посмотрев, не бежит ли за ней толстяк, и убедившись, что его нет, она стала мыть уши Таптиму, ожидая голубей.
Как любая нормальная кошка, Мадам Флой жила по Правилу Трёх. Она отвергала любое нововведение три раза, прежде чем принять его, атаковала препятствие три раза, прежде чем сдаться, и делала всё три раза, прежде чем устать от этого. Следовательно, она сделала ещё два выхода на голубиный проспект и постепенно уговорила Таптима присоединиться к ней.
Вместе они заглянули через край и посмотрели на мир внизу. Ощущение свободы действовало опьяняюще. Безрассудно Таптим сделал прыжок за низко летящим голубем и приземлился на спину матери. Она в ответ стукнула его по уху. Он поморщил нос. Они схватились и покатились по подоконнику, забыв о глубокой пропасти под ними, игриво атакуя друг друга и радостно мяукая.
Вдруг Мадам Флой вскочила на лапы и приняла оборонительную позу. Толстяк высунулся из окна.
– Сюда, котик, сюда, – говорил он своим отвратительным фальшивым голосом, предлагая какую‑то еду на блюдце. Мадам Флой замерла, но Таптим взглянул своими красивыми доверчивыми глазами на незнакомца и приблизился к нему. Мурлыкая и ласково размахивая хвостом, он попался в ловушку. Всё произошло в считанные секунды. Блюдце исчезло, И длинная черная коробка опустилась на Таптима, как бейсбольная бита, сметая его с подоконника в пропасть… Когда компаньоны вернулись домой с множеством пакетов, смеясь и болтая, они сразу поняли: чего‑то недостает. Никто не приветствовал их у двери. Мадам Флой угрюмо изогнулась на подоконнике, вглядываясь в отверстие в решётке, а Таптима нигде не было.
– Решётка открыта! – воскликнул нежный голос.
– Держу пари, он с внешней стороны.
– Ты можешь высунуться и посмотреть? Будь осторожен.
– Держи Флой.
– Ты его видишь?
– Нет! Здесь много осколков, соседское окно разбито.
– Ты думаешь, что тот человек?.. Мне плохо.
– Не беспокойся, дорогая. Мы найдём его… Звонят в дверь! Может, кто‑то принёс его домой.
За дверью стоял Чарли, переминаясь с ноги на ногу.
– Извините, – сказал он. – Вы не потеряли одного из ваших котят?
– Да! Вы нашли его?
– Бедный малыш, – сказал Чарли. – Он лежал прямо под вашим окном в кустах.
– Он умер! – застонал нежный голос.
– Да, мэм. Он упал с большой высоты.
– Где он?
– Я отнёс его в подвал, мэм. Я позабочусь о нём. Не думаю, что вы сможете выдержать это зрелище.
Мадам Флой всё вглядывалась в щёлочку на решётке и ждала Таптима. Время от времени она смотрела в другие окна. Проходили дни, а он не возвращался. Она обследовала всё за батареей и под кроватью, открыла посудный шкаф и попыталась пролезть в кладовку, обнюхала всё возле входной двери. Наконец она встала в центре гостиной и громко позвала его высоким, полным тоски голосом.
Чарли нанёс ещё один визит.
– Хотел сказать вам, мэм, что я хорошо о нём позаботился, – сказал он. – У меня была коробка как раз нужного размера, белая коробка из хорошего магазина. Я завернул его в голубую старую занавеску. Он был такой красивый. Я похоронил малыша прямо под вашими окнами, за кустами.
И всё равно Мадам Флой искала, снова и снова возвращаясь на подоконник, с которого упал Таптим. Она отказывалась от еды, отвергала все попытки утешения. Всю ночь она сидела не смыкая глаз, ожидая в темноте.
Окно в гостиной теперь плотно закрывали, но на следующий день Мадам, когда её оставили одну в квартире, подошла к решётке в спальне. Решётка была слегка покорежена, кошка быстро сделала носом отверстие и выбралась на подоконник.
Ступая по голубиному проспекту, она приблизилась к месту, с которого исчез Таптим. И всё повторилось. Он ждал там, этот толстяк, с блюдцем в руке.
– Сюда, котик, сюда…
Мадам Флой пригнулась и отодвинулась назад.
– Хочешь молока?
Она пригнулась на подоконнике в нескольких дюймах от него.
– Хороший котик, хороший…
Мадам Флой осторожно поползла к протянутой руке с блюдцем, а мужчина украдкой вытянул другую руку, щелкнув пальцами, словно подзывал собаку. Мадам снова ретировалась по направлению к дому.
– Сюда, котик, хороший котик, – повторял он, высунувшись из окна, а про себя повторяя: «Грязная вонючка! Я достану тебя, даже если это последний поступок в моей жизни. Хочешь съесть мою птицу, да!» Мадам Флой почувствовала опасность. Её уши были отведены назад, усы топорщились, белый живот прижался к подоконнику,
Толстяк попытался схватить её. Она отодвинулась назад ещё на шаг, пристально наблюдая немигающими глазами за его потным лицом. Он украдкой убрал блюдце, она это заметила, и высунул своё пузо ещё дальше в окно.
Снова она почти приблизилась к его руке, и снова он попытался схватить её своими сильными руками.
– На этот раз я достану тебя, вонючая кошка, – пробормотал он и, встав коленом на подоконник, бросился на Мадам Флой. Когда она проскользнула мимо, он навалился на подоконник всем своим весом. Кусок подоконника отвалился под ним. Он завыл, хватаясь за воздух, и в этот момент кремово‑коричневый кусочек меха исчез из виду…
Что касается Мадам Флой, луч света на ковре в гостиной разделил её на две части. Она старательно мыла свой прекрасный коричневый хвост.

ТРАГЕДИЯ В КАНУН НОВОГО ГОДА

1 января 
Дорогой Том, наступил Новый год. Надеюсь и молюсь чтобы все беды кончились и ты оказался поближе к дому. Ты всегда присутствуешь в моих мыслях.
Сейчас четыре часа утра и первый день нового года. Это странное время для письма матери к сыну, но я так расстроена. Том, дорогой. Ужасное происшествие. Я одна дома, Джим работает, мне нужно рассказать об этом кому‑нибудь.
Началось с того, что Джим поехал по специальному заданию с командой уборщиков. Я лежала на софе и читала мистический роман. В полночь я открыла окно и прислушалась к звону колокольчиков. (Извини за пятно. На столе сидит кот и хватает лапой бумагу. Он бездомный, я его подобрала.)
В полночь весь район выглядел как новогодняя ёлка: зелёные огни на заправочной станции, красный неон на пивной «Уолли», мерцание автомобильных огней. Движение было нарушено, недавно прошёл мокрый снег, потом снег повалил снова, и я помолилась, чтобы Джим вернулся домой целым и невредимым.
Затем я надела красивое шерстяное платье, которое он мне подарил на Рождество, и прикорнула на софе, так как пообещала дождаться его. Сирены постоянно будили меня – полиция, «скорая помощь», пожарные, но я всё‑таки задремала.
Неожиданно меня разбудил громкий шум. Хлом, хлоп, трах – звон бьющегося стекла. Грохот прозвучал не с парадной стороны здания. Я побежала к кухонному окну и выглянула. Там стояла эта чёрная машина, на боковой дорожке, она врезалась в старую кирпичную стену. Дверцы машины были распахнуты, свет внутри включен, что‑то темное лежало на водительском сиденье. Женщина или мужчина? Я не могла понять.
Я была ошеломлена, но всё же вызвала полицию. Когда я вернулась к окну, на улице всё стихло, как в морге. Никакого движения. Никто не бежал, даже окна не светились в нашем доме. И только этот незнакомец в машине, мертвый или умирающий.
Я подумала о тебе, Том, как бы я себя чувствовала, если бы ты был ранен и лежал вот так, один, и не смогла удержаться от слез. Я решила спуститься на улицу. Схватила охотничью куртку Джима, пробежала вниз три пролета, не могла ждать лифта и вышла через заднюю дверь, где паркуют машины.
Это был молодой человек примерно твоего возраста, Том, и я думала, сердце моё не выдержит. Его голова была вся в крови, на снегу тоже кровь, и я поняла, что он мертв. Я не могла оставить его там одного, поэтому стояла и молилась, пока мигающие синие огни не появились на нашей улице.
Так я и стояла на снегу в тапочках и охотничьей куртке, а потом побежала обратно к дому и стала смотреть из подъезда.
Офицер выскочил из патрульной машины и закричал:
– Вызывай машину! С этим всё.
И тогда я увидела, как что‑то движется в темноте. Сначала я подумала, что это крыса, их тут много поблизости. Но из тени вышел чёрный кот и подошёл прямо ко мне, подняв лапу. Он хотел войти в дом.
Я подобрала его. Ты знаешь, как я люблю котов. Его лапы были холодны как лёд. Я тоже дрожала, так что мы оба отправились наверх, чтобы согреться.
Я наблюдала из окна, как уносили тело, и не могла не думать о бедной матери несчастного, представила себе, как полиция постучится к ней и отвезёт её в морг. Интересно, кем он был? Может быть, в газете появится сообщение.
Как бы я хотела, чтобы Джим скорее вернулся. Кот сидит на моём столе, пристально глядя на меня, и заслоняет свет лампы, так что я не вижу, что пишу. Он очень гладкий и чёрный, с жёлтыми глазами. Он, наверно, соседский, но очень доволен пребыванием у нас.
Мысленно я всё время возвращаюсь к тому молодому человеку, он, вероятно, слишком много выпил на новогодней вечеринке. Скорей всего, он жил в нашем доме и ехал к себе. Я не знаю никого из соседей. Джим говорит, что все они придурки и лучше не иметь с ними дела. Район пустынный, но квартира удобная, недалеко от остановки на перекрестке.
Когда Джим уйдёт на пенсию в следующем году, мы купим небольшой дом в Нортпорте. Право, я никогда не думала, что снова выйду замуж, да ещё за детектива! Помнишь, как мы с тобой читали про Эркюля Пуаро и комиссара Мегрэ, когда жили в Нортпорте?
Я слышу шаги Джима. Закончу позже.
Наступил день. Я продолжаю. Джим прилёг отдохнуть. Я рассказала ему о происшествии, а он в ответ:
– Ещё один пьяный! Сам виноват.
Он не знает, что я спускалась вниз в платье и тапочках, и не спросил, откуда взялся кот. Кот всё ещё у нас. Следует за мной как тень.
Вот, только что сообщили об этом по радио! Первое транспортное происшествие в новом году. Уоллис Слоун, 25,18309, Гамильтон. Машина врезалась в кирпичное здание.
Они уже убрали машину и теперь наводят порядок. Я спросила управляющего, не потерял ли кто из жильцов котёнка, но он не знает.
Дорогой сын, будь осторожен. Мы молимся, чтобы ты скорее вернулся домой.
С любовью, 
мама 

4 января 
Дорогой Том, я рада, что фруктовый пирог доставили невредимым. Тебя хорошо кормят? Ты получил моё письмо об аварии? Есть ещё новости: когда Джим услышал имя жертвы, он сказал:
– Это молодой парень, владелец пивной «Уолли». Это настоящий ресторан.
Потом я взяла газету и прочитала некролог. Погиб Уоллис Слоун. Осталась жена с четырьмя детьми! Такой молодой! Я думала о его семье. Я знаю, что значит быть вдовой с маленьким сыном. Представь, она осталась с четырьмя! Бедная женщина!
Том, тебе может показаться странным, но я пошла на похороны. Джиму сказала, что пошла за покупками на рождественскую распродажу. Это очень печально – практически никого, кто бы был в трауре. Вдова выглядела просто ребёнком! Выйдя с кладбища, я разговорилась с соседкой Слоунов.
– Люди думают, будто Уолли пил, – сказала она, – но я вам говорю: он никогда не притрагивался к спиртному. Он много работал, день и ночь. Думаю, ему пришлось так много работать потому, что четверо детей и пятый на подходе. Наверное, до смерти устал и заснул за рулём.
Странно! Видишь ли, Том, он ехал домой, останавливался на заправочной станции, где паркуются посетители бара. Если он был трезв, как стеклышко, мог ли он уснуть, проехав половину квартала? Да ещё на нашей улице! Она вся в ухабах, так что вышибает мозги!
Не знаю, почему я так беспокоюсь. Возможно, потому, что читаю слишком много детективов. У тебя есть возможность читать. Том? Может, послать тебе книги в мягкой обложке?
В общем, я задала несколько вопросов в продуктовом магазине и выяснила две вещи наверняка. Уолли Слоун всегда парковался на стоянке за заправочной станцией и никогда не пил.
Кот всё ещё здесь, ходит за мной по пятам. Ему, наверное, одиноко. Называю его Тень. Я купила немного кошачьей еды и поставила ему коробочку – туалет. Он не хочет выходить на улицу, просто сидит рядом со мной. Очень хороший кот.
А теперь я должна накрыть стол к обеду. Джим перешел на дневную смену. Сегодня у нас твоё любимое мясное блюдо. Скоро напишу ещё.
С любовью, 
мама 

5 января 
Дорогой Том, я слушала сообщение и благодарила Бога за то, что ты в наземной команде. С тобой всё в порядке? Могу ли я чем‑нибудь тебе помочь?
Есть новости! Я звонила сегодня вдове Уолли Слоуна. Я её обманула, сказав, что знала Уолли. Я принесла ей домашний фруктовый пирог и большую банку моего клубничного джема, она чуть сознание не потеряла. Горожане ведь не делают ничего подобного. Это не Нортпорт.
Но я подумала, может, её утешит хотя бы то, что кто‑то был там в ночь происшествия. Когда я рассказала ей обо всём, она сжала мою руку и с плачем убежала в спальню.
У них хороший дом. Я спросила у её матери:
– Как вы считаете, ваша дочь справится?
Я о её малышах, понимаешь?
– Она прекрасно справится, – ответила её мать как‑то напряженно и зло. – Он не оставил нам ничего, кроме долгов.
– Какая жалость, – сказала я. – Уолли так много работал.
Она фыркнула.
– Пивную держал? Что это за работа? Он не мог получить хорошую работу в деловой части города, ему больше нравилось общаться со всякими отбросами и проводить время на скачках.
Ага, доктор Ватсон! Новый поворот! Теперь мы знаем, что Уолли был игроком! Придя домой, я попыталась выработать план. Кот ошивался поблизости и путался под ногами. Я сказала ему:
– Тень, что сделала бы мисс Марпл в подобном случае? – Тень посмотрел на меня, будто понимая, о чём я говорю, или пытаясь сказать что‑то.
Что ж, после обеда Джим пошёл на собрание, а я стала обзванивать квартиры в нашем доме. В четыреста восьмой пожилой мужчина подошёл к двери.
– Извините, я ваша соседка из четыреста десятой, – сказала я. – Я нашла беспризорного кота в канун Нового года. Может, это ваш? Он чёрный.
– Наш кот рыжий, – ответил мужчина, – он дома, у батареи.
Я позвонила в двадцать квартир. Некоторые люди хлопали дверью, но в основном были вежливы. Мы обменивались несколькими приятными словами о котах, потом я упоминала о происшествии. Немало людей знали Уолли, так как были завсегдатаями его пивной.
В пятьсот третьей женщина средних лет открыла дверь и пригласила меня выпить. Джим был бы недоволен, если бы узнал, что я согласилась и выпила маленькую кружку пива.
– Эти проклятые пивные теперь закрыты, приходится пить дома, – сказала женщина. – Это мне не нравится.
Её глаза были несколько стеклянными, прическа съехала набок.
– Жаль его, – продолжала она. – Уолли был хорошим парнем, любил тратить деньги. Мне нравятся такие мужчины.
– Его бизнес давал прибыль? – спросила я.
Она ухмыльнулась. (Ужасные зубы!)
– Вы шутите? Уолли занимался чем‑то ещё, как и все.
Я сказала, мол, понимаю, он играл на скачках.
– Играл? Чёрт, он был букмекером! Он потерял бы свою ликёрную лицензию, если бы это обнаружили, потому‑то и держал всё в секрете. Гэс был его сборщиком.
– Гэс?
– Вы знаете Гэса, механика с заправочной станции? Он собирал ставки для Уолли. А тут на днях произошла большая потасовка в пивной. Гэс медлил с выплатой, и Ларри пытался выбить её.
– Кого‑нибудь ранили?
– Гэсу поставили фонарь, вот и всё. Уолли выкинул их обоих из пивной. Не могу винить Ларри. Он поставил пять сотен, а лошадь оплачивалась двадцать к одному.
– А кто это, Ларри?
– Ларри? Он живёт на третьем этаже. Здоровый парень. Медбрат в больнице. Мог сломать Гэса пополам.
Конечно, я сразу же спустилась вниз и посмотрела на почтовые ящики. Там стояло имя Л. Маркус, в триста одиннадцатой. Я поднялась и позвонила в его дверь, но никто не открыл.
Интересно, почему Гэс медлил с выплатой? Двадцать к одному! Это десять тысяч, не так ли? Ты думаешь, происшествие с Уолли имело к этому какое‑то отношение?
Если я узнаю что‑нибудь ещё, напишу.
С любовью, 
мама 

P. S. Сегодня пятница. Не могла отослать вчера. Утром гладила Тень и думала о происшествии, всё вспоминала эту картину – всё чёрно‑белое, как в старом кино. Чёрная кровь на белом снегу, чёрная мастерская, припаркованные машины, покрытые белым снегом черные следы шин, где проехала машина Уолли, даже кот и тот чёрный.
И тут я вспомнила кое‑что о машине Уолли. Она была вся чёрная! Но разве не осталось бы на ней хоть немного снега, если бы её припарковали на открытой стоянке? Ведь весь вечер шёл снег.
Том, ты помнишь случай с дядей Роем три года назад? Помнишь, что послужило причиной? Это навело меня на мысль, и я отправилась на заправку поговорить с Гэсом. Джим уехал на работу со своим партнером, поэтому я взяла нашу машину и сказала Гэсу, что у неё барахлит мотор. (Ещё одна легенда.) Потом я упомянула о происшествии:
– Мы все знаем, что Уолли не пил. Может, его машина была не в порядке?
Гэс ответил:
– Да, он говорил, что‑то не так с управлением; Я посоветовал ему оставить её на стоянке и собирался отремонтировать в понедельник. Но он поехал на ней домой, сумасшедший! Мы могли дать ему напрокат любую машину.
Тогда я рассказала о том, что нашла таинственного кота сразу после аварии. Он сказал:
– У детей Уолли был чёрный кот. Уолли приносил его как‑то в пивную, когда там появились крысы.
– А кот был в пивной в канун Нового года?
– Не знаю, – ответил он. – Меня там не было.
Вокруг его глаза ещё оставалось большое жёлтое пятно!
– О боже! – воскликнула я. – Вас сильно ударили в глаз.
– Да, играл в хоккей на льду.
Вот и всё пока. Том. Напиши, когда сможешь. Я перечитываю твои письма снова и снова.
Мама 

9 января 
Дорогой Том, маленькая записка, чтобы дать тебе знать, что мои подозрения оправдались! После обеда в пятницу вечером я спросила Джима:
– Ты веришь в провидение, дорогой? Когда Уолли Слоун погиб, случилось так, что жена детектива выглянула в окно. Старая сплетница, обожающая читать таинственные история. Я ей сказала: «По‑моему, Уолли Слоун убит. По‑моему, это механик в гараже испортил систему управления так, чтобы Уолли потерял контроль на первой же кочке». Ты знаешь Гэса с заправки? Полиция должна допросить его. И женщина из пятьсот третьей, возможно, что‑то знает, и санитар из триста одиннадцатой.
Том, жаль, ты не видел лица Джима.
Разговор произошёл в пятницу. Сегодня всё уже известно. Гэс проиграл в карты пятьсот долларов, принадлежащих Ларри, и никакой ставки не сделал. Гэс попытался выпутаться из ситуации, свалив всё на Уолли. А для прикрытия испортил ему машину, это и привело к фатальному исходу.
На машине не было снега, вот почему я подумала: она находилась в гараже. Ну а шестое чувство подсказало мне, что тут не обошлось без Гэса. Джим мной очень гордится, я надеюсь, ты тоже, Том.
Люблю, 
мама 

P. S. Забыла тебе сказать. Тень таинственно исчез в пятницу вечером. Он выскользнул каким‑то образом за дверь, и мы с тех пор его не видели. Словно он хотел мне что‑то сообщить и после того, как правда вышла наружу, просто исчез! Жаль. Хороший был кот. Он мне понравился.